Этот прекрасный сон - Тереза Маммерт

Опухшими и воспаленными глазами я смотрела в окно. На столике остывал нетронутый обед. Деб сидела в кресле, притворяясь, будто читает журнал. В дверь постучали, в палату вошли две женщины в белых халатах и тщедушный медбрат. Моя подруга встала:

– Эйвери, это врачи, о которых я тебе говорила. Вот доктор Ливингстон, твой невролог.

Она указала на брюнетку с пухлыми губами и кудрями до плеч. Помада телесного цвета подчеркивала теплую смуглость лица.

– Очень приятно, – сказала я.

– А это доктор Брок.

Доктор Брок, приземистая седая женщина с ореховыми глазами, заговорила со мной первой, и ее улыбка озарила комнату:

– Эйвери, очень рада познакомиться с вами. Понимаю, как вам сейчас тяжело. Но если вы согласитесь ответить на наши вопросы, то, надеюсь, нам удастся вам помочь.

– Вы не поможете мне, – мрачно ответила я.

– Мы бы хотели попробовать, – вступила в разговор доктор Ливингстон.

Деб проверила мои мониторы и коротко кивнула мне.

– Да, – сказала я, махнув ей рукой. – Ты здесь часами сидишь. Иди найди Куинна.

Как только я это сказала, мое сердце забилось и я почувствовала тяжесть в груди. Врачи посмотрели на экран и переглянулись.

– То есть, – поправилась я, сдерживая слезы, – отдохни.

– Кто такой Куинн? – спросила доктор Брок.

Я покачала головой, не в состоянии ответить. Деб вернулась и взяла меня за руку:

– Это парамедик, с которым Джош Эйвери работал до происшествия. Она думает, что мы встречаемся.

– Вы действительно встречаетесь? – спросила доктор Ливингстон.

– Нет, – тихо ответила Деб.

Когда человек оказывается в больнице, интимное перестает считаться интимным. Половая жизнь, прошлые связи, запах изо рта и из влагалища, грибок стопы, урчание в животе, даже вредные привычки – все это перестает быть личной жизнью и становится историей болезни. В больнице врач как священник. Совершая над тобой насилие, он пытается очистить твою душу. Будь по-другому, Деб почувствовала бы себя предательницей.

Доктор Ливингстон подала знак медбрату. Тот ненадолго вышел и вернулся с двумя стульями. Врачи уселись у края моей кровати.

– Было бы интересно посмотреть ее на магнитоэнцефалографе, когда она отвечает на наши вопросы, – сказала доктор Ливингстон.

Доктор Брок кивнула, не переставая смотреть на меня с фальшиво-теплой улыбкой.

– Итак, вы помните, как ваши отношения с Джошем развивались на протяжении двух лет.

– Да. – Я чувствовала себя не столько пациентом, сколько подопытной крысой.

Доктор Брок изо всех сил изображала желание мне помочь, но я видела, что они обе уже обдумывают свои будущие статьи в медицинском журнале. Тот азарт, который читался в их глазах, был знаком и мне. Мы, медики, изо дня в день имеем дело с одними и теми же явлениями. Поэтому нетипичные случаи вызывают живейший интерес. Это не значит, что мы не можем сочувствовать больному. Но чтобы соблюсти баланс между профессиональным любопытством и человеческим участием, приходится вести борьбу. Доктор Ливингстон и доктор Брок ее проиграли.

Психиатр положила ногу на ногу, поудобнее устраиваясь на стуле, и приготовила ручку с блокнотом:

– Что вы почувствовали, когда увидели Джоша?

– Я не давала согласия на то, чтобы мои ответы стенографировали. Так мне некомфортно.

– Понимаю. Я могу уничтожить записи, если вы решите, что не хотите продолжать.

Деб взглянула на меня. Психиатр заговорила снова:

– Очевидно, вы испытали потрясение. Должно быть, это очень тяжело – понять, что двух лет вашего прошлого не существовало, расстаться с Джошем и с жизнью, которую вы вели в бессознательном состоянии, и вместе с тем смотреть в настоящее и в будущее. Вы думали о том, что станете делать, когда выйдете из больницы?

– Ей назначили недельный курс физиотерапии, – сказала Деб. – Завтра ее переводят в реабилитационное отделение.

– А потом? – спросила доктор Ливингстон.

– Я… я не знаю. Джош жил в моей квартире. Теперь я уже не уверена, что она у меня есть.

– Она у тебя есть. – Деб сжала мою руку.

– Расскажите поподробнее о ваших воспоминаниях, – предложила доктор Ливингстон. – И о физических ощущениях, которыми они сопровождаются.

Я нахмурилась. Доктор Брок поджала губы:

– Коллега, если не возражаете, я бы предпочла, чтобы наш первый сеанс был посвящен в первую очередь эмоциональному состоянию Эйвери.

– Зачем вообще приглашать одновременно двух врачей совершенно разного профиля? – пробормотала Деб. – И о чем доктор Уивер только думала?

– Простите? – ощерилась невролог.

– Столкнулись два паровоза, – ответила моя подруга и посмотрела на меня. – Вы обе подходили к ее лечащему врачу, ведь так?

Доктор Брок издала сдержанный смешок:

– Хамата, выздоровление Эйвери будет протекать во многих плоскостях. Мы просто хотим помочь ей адаптироваться к реальности.

– Я очень заинтересована… – начала доктор Ливингстон, глядя не на меня, а на свою коллегу.

Деб подняла руку:

– Мы знаем, что вы очень заинтересованы. И мы думаем, что вам обеим лучше уйти. Приходите, когда почувствуете себя в силах не говорить об Эйвери так, будто ее здесь нет.

Медбрат улыбнулся. Деб подошла к двери, открыла ее и, состроив любезную мину, воззрилась на врачей. Обменявшись взглядами, они встали и кивнули мне.

– Поправляйся, Джейкобс, – сказал медбрат, забирая стулья.

– Спасибо.

Деб хотела закрыть дверь, но в палату ворвалась какая-то незнакомая сестра. Она суетливо проверила мониторы, вытащила полоску кардиограммы и что-то нацарапала в моей карте.

– Посмотри, Джейкобс. Это наша новая девочка.

– Привет, – сказала медсестра, едва на меня взглянув.