Спорим, будешь моей - Елена Тодорова

– Что же ты делаешь?.. Боже мой, Чарушин… – буквально рыдаю.

«Перестань…» – проносится лишь мысленно.

В реальности лишь мотаю головой и прижимаю его подарок к груди.

– Лиза! – снова горланит мама. – Домой!

Вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Артем бросает на нее какой-то нечитаемый взгляд поверх моей головы, а потом, придерживая меня за плечи, быстро говорит:

– Я понимаю, что ты не так, как я, воспитана. Понимаю. Пойми и ты меня. Прими таким. И прости!

– Не за что, – не прекращая плакать, еще отчаяннее мотаю головой.

Чарушин порывисто прижимается к моему лицу своим лицом.

– Я люблю тебя, – шепчет так страстно, у меня внутри все сотрясается и рушится. – Ты для меня та самая! Одна на свете!

Своей горячностью подводит и меня к краю. Я готова вытолкнуть ему тоже самое, несмотря на то, что за спиной продолжает кричать мама. Но сам Артем, который любит меня сильнее всех на свете, беспокоится самоотверженно, подгоняет в обратную сторону:

– Все, иди. Не хочу, чтобы тебя ругали. Иди, я напишу.

Киваю часто-часто, но отрываюсь с трудом. Вижу ведь, что и ему тяжело отпускать. Зажмуриваясь, сглатываю. Решительно разворачиваюсь. И, наконец, вбегаю в дом.

– Господи! Господи! Господи! – летит с причитаниями за мной мама. Когда оказываемся в нашей с Соней комнате лицом к лицу, хватается за сердце. – Что за Гоморру ты нам устроила?!

– Ничего плохого я не сделала.

«Пока!», – рвусь добавить.

Но все же прикусываю язык. Да так, что во рту моментально привкус крови ощущается.

– Ничего плохого? Кто этот парень? Как он посмел явиться к нам в дом? По какому праву?

– Вы все сами видели и слышала. Мне добавить нечего, – выдаю резче, чем обычно.

Мама смотрит на меня, едва ли не с большим изумлением, чем на Чарушина. Очевидно, я в очередной раз расшатала ее привычный мир. Не специально, конечно. Но и сдержаться не получается.

«Кто ты такая?» – вот, что читается в маминых глазах.

«Другая!», – хочется закричать мне.

Если бы она только рискнула спросить…

– Выброси немедленно эту коробку, – дрожащей рукой мама указывает на куклу, которую я продолжаю прижимать к груди. – И цветы! Все выброси.

– Ничего я выбрасывать не собираюсь. А если кто-то другой посмеет…

– И что же ты сделаешь?

Ответа у меня не находится. Но, что удивительно, мама и не дожимает. Возможно, чувствует что-то во мне… То, чего не опознаю я сама.

– Завтра и до конца недели – дома, – все, что выдает, прежде чем уйти. – Из комнаты своей не показывайся.

Знаю, что сильно расстроила ее. Слышу ночью, как что-то высказывает на эмоциях отцу и как плачет. В другой раз побежала бы и упала в колени, чтобы просить о прощении за то, что расстроила. А сегодня не могу. Не могу!

– Лиза, ты молодец, – шепчет Соня, когда в доме, наконец, становится тихо.

Я вытягиваю руку. В темноте натыкаюсь на ее ладонь. Крепко сжимаю, как в детстве, когда кому-то из нас было страшно спать в темноте.

Чарушину мы пишем вместе. С Сониного телефона. Заверяем, что все в порядке. И быстро ложимся обратно.

– Нужно спать, – выдыхаю я.

– Да, – поддерживает сестра.

И пусть спасительное забвение приходит далеко не сразу, соблюдаем тишину.

«И что же ты сделаешь?», ­– звенит у меня в голове мамин голос.

Однако, отыскать ответ мне так и не удается.