Мечта для нас - Тилли Коул

– Вы все мне поможете: ты, мама, папа и Кромвель. – Я откинула с лица прядь волос. – Я чувствую, что справлюсь, смогу продержаться до тех пор, пока не появится сердце. Тогда я буду спасена. – Я не стала упоминать ни о возможном отторжении нового, ни о миллионе других возможных осложнений, способных загубить все дело, даже если подходящее сердце все-таки найдется.

Усталость наползала на меня теплой, усыпляющей волной.

– Ты завтра поедешь со мной в больницу?

– Конечно, – сказал Истон.

Глаза у меня закрывались, но я по-прежнему чувствовала, что брат сидит рядом. Он никогда меня не бросит. Я засыпала, ощущая, как в воздухе витает надежда – как будто кто-то играл на альте или скрипке. Интересно, что увидел бы Кромвель.

Хотелось надеяться, что он разглядел меня. Я молилась: пусть Кромвель подумает о надежде и увидит мое лицо.

Ведь сама я думала о нем. Кромвель Дин принес с собой надежду, а прямо сейчас в моем мире это было самое важное.

– Состояние стремительно ухудшается…

Врач раскладывал на столе снимки компьютерной томографии сердца, чтобы показать моим родителям; его голос звучал то громче, то тише.

Я стала смотреть в окно, на птиц в небе. Интересно, куда они летят? Наверное, это так здорово – летать. Свободно парить в небе, чувствовать ветер в крыльях.

– Бонни?

Голос доктора Бреннана вырвал меня из задумчивости.

Я повернула голову, не отрывая ее от подушки, и посмотрела на врача. На лицах папы и мамы читалась печаль. Истон стоял, привалившись к стене: руки скрещены на груди, взгляд устремлен в пол.

– Бонни? – повторил доктор Бреннан. – У тебя есть вопросы?

– Сколько пройдет времени, прежде чем я не смогу играть?

Мама тихо всхлипнула, но я, не отрываясь, смотрела в глаза врача. Только он мог мне ответить.

– Немного, Бонни. Твои конечности и так уже функционируют на пределе возможностей.

Я посмотрела на свои раздувшиеся пальцы – опухать они начали еще несколько недель назад, и теперь играть было очень тяжело. Я сосредоточилась на дыхании, но оно прерывалось.

«Около месяца, – сказал доктор Бреннан. – Самое большее – шесть недель».

Это так странно: доподлинно знать, когда оборвется твоя жизнь. И главное, счет идет не на годы, а на недели, а может, даже часы.

– Милая? – Мама погладила меня по голове. Я посмотрела на нее снизу вверх. – Из больницы к нам домой привезут кое-какое оборудование, чтобы помочь тебе дышать и сделать передвижение по дому удобнее.

– Мы можем сейчас поехать домой? – спросила я, плохо понимая, что именно говорю. На самом деле мне не хотелось домой.

– Да.

Мама подошла к шкафчику и принялась собирать мои вещи. Я оделась, пересела в кресло-коляску, и родители вывезли меня из здания больницы. В глаза ударил яркий свет, и я зажмурилась, чувствуя, как солнечные лучи согревают кожу.

Впрочем, долго греться мне не пришлось: мне помогли сесть в машину, и мы поехали домой. Выехали из Чарльстона в полном молчании и покатили обратно в Джефферсон. Я посмотрела на папу: его руки крепко сжимали руль. Взглянула на маму впереди: она смотрела в окно.

Истон сидел рядом со мной: глаза опущены, все тело напряжено. Я вздохнула и закрыла глаза. Видеть страдания моих самых дорогих людей было невероятно мучительно.

«Состояние стремительно ухудшается…»

Слова били в голову словно пули, но я оставалась нечувствительна к этим ударам. Прижав руку к груди, я какое-то время слушала биение своего сердца. Оно, как и всегда, стучало в своем собственном рваном ритме, устало, из последних сил. Сердце отказывалось работать, так и норовило остановиться, вот только я все еще хотела жить.

Когда мы подъехали к дому, папа помог мне выйти из машины, и я медленно зашагала по дорожке. Я смотрела на покрытую асфальтом подъездную тропинку, по которой ходила еще ребенком, и внезапно она показалась мне бесконечной, уходящей за горизонт. Я глубоко вдохнула, собираясь преодолеть это расстояние, но тут рядом оказался Истон.

Взглянув на брата, я увидела, что он того и гляди психанет, и тихо позвала:

– Истон.

– Мне надо обратно в общежитие.

Он чмокнул меня в щеку, повернулся и направился к своему пикапу, припаркованному на дорожке.

– Истон? – Брат обернулся. Я сглотнула. – Ты же в порядке, правда?

Он улыбнулся – я сомневалась, что искренне.

– Я в порядке, Бонни, клянусь. Мне просто нужно в универ. Мне надо…

– Ясно.

Брату нужно было побыть одному, подальше от больниц и горя. Истон улыбнулся и сел в пикап. Я смотрела, как он уезжает. Он клятвенно заверил меня, что принимает все назначенные врачом лекарства. Я заставила его пообещать, что он сразу скажет, если ему станет слишком тяжело из-за меня, моей болезни.

– Думаешь, он в норме? – спросила я папу, пока мы медленно двигались по дорожке к дому.

– Я звоню ему по нескольку раз на дню, Бонни. Он старается изо всех сил, психотерапевт в восторге от его успехов. – Тут отцовский голос стал хриплым. – Это же все благодаря тебе, понимаешь? Он хочет тебя вылечить, но не может. – Брату и твоему папе тяжело дается все происходящее, потому что мы не можем тебя защитить, не можем исцелить.

– Папа… – прошептала я. Тоска сдавила мне горло.

– Давай-ка уложим тебя в кроватку, золотце. День выдался долгий.

Отец проводил меня до крыльца, причем каждый шаг давался мне с трудом, словно к ногам подвесили по тяжеленной гире. Понятно, что брат не мог сейчас со мной поговорить, а даже если бы и решился, я не знала бы, что сказать в ответ.

Я долго спала, а когда проснулась, снаружи было темно, по оконному стеклу барабанили дождевые капли. Было около полуночи. Вспомнив, что так и не сообщила Кромвелю о своем возвращении, я поспешно написала и отправила ему эсэмэс, мол, увидимся завтра, после чего снова заснула.

Мне казалось, что я только-только опустила веки, как вдруг в окно постучали. Щурясь, я приоткрыла глаза, силясь понять, где я и что происходит. Стук повторился, и тогда я встала с постели и ухватилась за подоконник, чтобы не упасть. Стоявшие на прикроватном столике часы показывали два тридцать ночи.

Я отдернула занавеску. За окном стоял Кромвель, мокрый как мышь, черная одежда липла к его телу. Стоило мне его увидеть, как сердце попыталось выпрыгнуть из груди – можно подумать, оно могло устремиться к юноше и прижаться к нему. Я повернула щеколду, а в следующую секунду Кромвель сам поднял оконную раму, подтянулся на руках и перелез через подоконник.

Я сделала шаг назад, чтобы ему легче было забраться в комнату. Когда он посмотрел на меня, я на миг перестала дышать. Он вглядывался в мое лицо, вечно растрепанные волосы липли к мокрому лбу. Я хотела что-то сказать, но прежде чем успела открыть рот, Кромвель шагнул ко мне и крепко обнял.