Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

— Григорий Сергеевич, да как же так, — растерянно говорит Бардасов.

Старый сыщик едва поднимает тяжелые веки и тут же их опускает. Его лицо искажается в злой гримасе.

— Как же невовремя я свалился, — шепчет он еле-еле. — Подвел Сашку…

Пронзительно пахнет сердечными каплями и камфорой. Анна гадает: подвел — это значит: не спас? Или подвел — это значит оставил без присмотру? Но она не осмеливается уточнять. Только пожимает вялую руку:

— Ничего, всё обойдется.

Анна понятия не имеет — обойдется ли. Прохоров должен был прикрывать Архарова, но ведь не в одиночку же? Там наверняка остались жандармы и какие-нибудь филеры, да шеф тоже не лыком шит, а все одно — тревожно и страшно.

Она садится на грубо сколоченный табурет у постели больного и бездумно смотрит на безликие стены, где одинокая икона соседствует с портретом государя.

Григорий Сергеевич, так часто бивший ее в самые глубокие раны, не стал для нее родным и любимым. Но он стал кем-то куда важнее: своим человеком. Тем, с кем они делили опасность и тем, кто в итоге принял ее, вместе с прошлым и настоящим.

Она ничего не говорит и ничего не спрашивает, чтобы ненароком не вызвать нового приступа. Только жалеет, что так и не научилась молиться, как будто самое время.

Бардасов негромко переговаривается с доктором — доносятся лишь обрывки: «абсолютный покой», «постельный режим», «горчичники на грудь, грелки, диета»…

— Зина вас мигом поставит на ноги, — успокаивающе шепчет она. — Вот увидите, она мигом примчится, как только узнает.

Теперь Анна корит себя, что сама не додумалась сообщить подруге о произошедшем. Но они с Бардасовым так испугались, так спешили…

Впрочем, новости в отделе СТО разлетаются быстро.

При упоминании Зины слабая улыбка касается бледных губ.

— Вот еще, — шепчет Прохоров. — Будет мной командовать… ей только дай волю.

* * *

И правда, Зина появляется быстро, с голубевским саквояжем в руках, тем самым, с которым Анна ездила в Москву.

— Я переезжаю к Григорию Сергеевичу, — заявляет она с порога. — А из буфета пусть хоть увольняют! И нечего изображать из себя умирающего, — набрасывается она на Прохорова. — Ишь! Придумали тоже! Отчего тут так душно? Где свежий воздух? — и она игнорирует возмущенного доктора, открывает окно. — Когда можно будет увести пациента из вашего тоскливого учреждения?

— Да хоть сейчас, — молоденький врач явно горит желанием избавиться от пациента, вокруг которого столько людей хлопочут. — Только не трясите по дороге. А дома — сразу в постель.

— Сразу, сразу, — соглашается Зина. — А вы думали, мы танцевать поедем? Нуте-с, где там ваши бумажки с назначением? Андрей Васильевич, голубчик, сбегайте пока в аптеку за углом, да купите все необходимое.

И Бардасов тоже подчиняется этой кипучей энергии, молча принимает рецепты, торопится за лекарствами.

Анна склоняется и целует Прохорова в щеку:

— Выздоравливайте, Григорий Сергеевич. И не волнуйтесь о своем Сашке, его ведь вы всему научили.

Кто бы еще ее саму в этом убедил. Хуже нет, чем терзаться неизвестностью и не знать, у кого раздобыть хоть крупицы информации. Жандармы, которые привезли Прохорова, давно уже умчались, и не догонишь.

Остается только терпеливо ждать, когда что-то прояснится.

Втроем с Зиной и Бардасовым они помогают пациенту добраться до дома — обложив старика подушками и сто раз предупредив извозчика, чтобы вез пассажиров бережно.

Анне уже доводилось бывать в прохоровской квартире, в тот вечер, когда из нее лепили эксцентричную вдовушку. С тех пор мало что изменилось в неуютных, чисто прибранных комнатах. Они укладывают хозяина в постель, и оттого, что он едва-едва перебирает ногами, начинает казаться, что надежды на улучшение нет.

Но Зине все равно, Зину не пронять. Она вдумчиво читает назначения, хмурится, вносит какие-то исправления и решительно выставляет их с Бардасовым вон, чтобы не путались под ногами.

Идти ей некуда, но Анна все равно возвращается в контору, несмотря на то, что уже вечер.

* * *

Ночной дежурный на вопрос об Архарове лишь глазами лупает:

— Анна Владимировна, я только-только смену принял, не могу знать, появлялся шеф или нет!

Она поднимается наверх, но все двери закрыты. Анна стоит несколько минут в пустом коридоре, а потом собирается с остатками трезвомыслия и служебным пар-экипажем возвращается домой. И даже филера Василия нет, вместо него — угрюмый и точно такой же, совершенно безликий тип, который отказывается отвечать на вопросы.

Без Зины квартира на Свечном переулке кажется пустой. Голубев рассеян и молчалив, погружен в какие-то невеселые думы.

— Григорий Сергеевич непременно поднимется, — заверяет их обоих Анна. Тишина расстраивает ее еще сильнее, хочется любой, пусть и бесполезной человеческой речи.

Их скудный ужин — похлебка из ближайшего трактира — давно остыл, а оба так сидят за полными тарелками, каждый переживая о своем.

— Поднимется, Анечка, — соглашается Голубев. — Да только дело ведь не только в Григории Сергеевиче… Кто знает, когда и я так свалюсь, стану к службе негодным…

— Прохоров вернется, — пугается Анна. Она еще не успела представить себе конторские будни без старшего сыщика. Кто же будет придумывать отчаянные комбинации и наставлять неопытных новичков? — А на себя вы и вовсе наговариваете, Виктор Степанович. Не переживайте заранее, вот освободится ваш Васька, может, вы и сами не захотите служить до старости.

— Мой Васька, — у Голубева скорбно опускаются плечи. — Мой Васька мог бы и к весне на свободе быть… Государь к рождеству готовит милостивый манифест. Я прошение на высочайшее имя уже накатал, да ведь ты и сама знаешь, как оно все устроено. Тюремному смотрителю заплати, секретарю столоначальника тоже, канцелярскому служителю, прокурору, советнику — всем на лапу подай, чтобы из списков не вычеркнули ненароком.

— Бог мой, — Анна потрясенно вскакивает, готовая немедленно куда-то бежать и что-то делать. Потом вспоминает, какой час, и снова падает на стул. — Сколько же вам не хватает, Виктор Степанович?

— Сто рублей у меня еще твои припрятаны, — приводит он свою математику, — я их на черный день отложил. Вы с Зиной девки молодые, мало что и как у вас повернется. Двести я сам накопил… Стало быть, надобно еще рублей триста-четыреста, не меньше. Я уж весь дом обошел, присмотрел, что можно на барахолку снесть… Да