Волки Лозарга - Жюльетта Бенцони

Гортензия подошла ближе. На сердце у нее стало тяжело. Только сейчас, уже теряя ее, она поняла, как дорога была ей эта удивительная женщина, как ей будет ее не хватать.

– Доктор сказал, что вы звали меня?

– Да. Пока не пришел наш славный каноник, я хочу, чтобы меня выслушали… вы… Уже пора… пора…

На лице Гортензии помимо ее воли появилась восхищенная улыбка. Дофина де Комбер в свои последние часы пожелала быть такой красивой, какой только может позволить болезнь. Ее ночная рубашка была просто ворохом кружев и белых шелковых лент. В тон и чепец, да и волосы Клеманс не забыла уложить в затейливую прическу.

– Какая вы красивая! – искренне сказала Гортензия.

– Приятно слышать, потому что знаю: вы не кривите душой. Нельзя же предстать перед господом в каком-нибудь жалком обличье. Мой дядя Фабрис, перед тем как его повели на эшафот, приказал завить себе волосы и принести свежее белье. И потом, надо подумать о тех, кто остается. Очень важно, какой они тебя запомнят. Но оставим это. Я говорила вам, времени в обрез и…

Кашель опять прервал ее на полуслове. Жестом утопающей, призывающей на помощь, она указала на стакан у изголовья. Гортензия поднесла ей попить.

– Вы измучены… Не лучше ли потом?

– Нет, нет… Перед тем как я буду просить у господа прощения, мне нужно, чтобы меня простили вы!

– Я? Но за что же мне вас прощать?

– Есть за что! Вы сейчас все поймете. Гортензия, это я познакомила Сан-Северо с моим кузеном Фульком. И я же, хотя, клянусь, сама того не желая, оказалась виноватой в смерти ваших родителей.

Наступило молчание. Оно давило, как надгробная плита. Дофина пыталась перевести дух, ей не хватало воздуха. А Гортензия с пересохшим вдруг горлом тоже не находила слов. Ей вдруг захотелось убежать отсюда, из этой комнаты, не слушать больше ничего… Должно быть, умирающая догадалась о ее мыслях. Она прошептала:

– Вы же храбрая, Гортензия. Вы дослушаете меня до конца. А потом будете судить.

– Я вас слушаю.

– После смерти моей матери, примерно через год после того, как умерла Мари де Лозарг, мне в наследство осталось кое-какое состояние, и я надеялась, что теперь наконец Фульк женится на мне. Ведь я так давно его любила! Но он как раз тогда ополчился на церковь и заявил, что ноги его больше не будет в храме. А я не могла не венчаться… Я тогда не понимала, что он не любит меня… по-настоящему. Ему просто была нужна передышка между схватками, он отдыхал душой в этом милом доме от сурового Лозарга, а я что… лишь шуршание шелков и… просто… он видел во мне свою собственность.

Она снова попросила пить, и Гортензия поспешила подать ей стакан.

– Люди как-то не стремятся сберечь то, что всегда под рукой. Чтобы не слишком часто мелькать у него перед глазами, я ездила в Париж к родственникам. Там я и познакомилась с Сан-Северо. Он был из ультрароялистов, а еще обожал бывать в финансовых кругах. В Париже я несколько раз встречалась с вашими родителями. Виктория, ваша мать, принимала меня любезно и даже, кажется, с теплотой – ведь я была связана с ее прошлым, которое она отринула, но не забыла. Через меня Сан-Северо и стал вхож в особняк Берни.

– Но ведь, когда я приехала в Лозарг, вы все время обо всем меня расспрашивали. Зачем? Если вы и так все знали?

– Не все. Вашему отцу не очень-то хотелось приглашать к себе кузину из той, овернской семьи. И потом, ведь я приезжала совсем ненадолго. Сан-Северо вскоре стал бывать у них гораздо чаще, чем я. Но он ухаживал за мной, и как-то, желая вызвать ревность Фулька, я пригласила его побывать в нашей овернской глуши. Какая я была глупая! Как можно заставить ревновать человека, который не любит? Ревностью страдала я сама, поскольку, едва познакомившись, эти двое свели наитеснейшую дружбу между собой. Сан-Северо приезжал еще несколько раз, но больше уж он за мной не ухаживал. Все оказалось гораздо проще – он добивался своей цели: стать своим человеком в доме Виктории. Фульк, нищий и жадный, сразу захотел сделаться его сообщником.

– А почему мне в Лозарге никогда о нем не рассказывали?

– О Сан-Северо? Он туда и не заезжал. Ваш дядя не был заинтересован в том, чтобы здесь знали о его парижских интригах. А прощаясь тут у меня в последний свой приезд, Сан-Северо сказал Лозаргу одну очень странную фразу: «Надеюсь, дорогой маркиз, вскоре вы получите опекунство над племянницей». Я тогда потребовала объяснений. Фульк не захотел ничего говорить, но я и так поняла, когда узнала об этом так называемом «двойном убийстве». С тех пор я не сомневалась в виновности принца, как, впрочем, и в сообщничестве маркиза.

– А вы с ним говорили?

Мадемуазель де Комбер, прикрыв глаза, чуть кивнула.

– Он даже не соизволил хоть что-нибудь придумать в свое оправдание. Как раз тогда он и сделал своей сообщницей меня. О, это было совсем нетрудно! Оказалось достаточно всего лишь нескольких слов: «Что сделано, то сделано, прошлого не вернешь. Вы только подумайте, я наконец разбогатею и смогу на вас жениться, не краснея за свою нищету». Вот и все. Что было потом, вы, наверное, знаете сами. После смерти вашего отца Фульк, ваш единственный родственник, воспользовался своими связями при дворе и без труда пристроил Сан-Северо во главе банка. Ему нужен был человек, который бы перешел дорогу бывшим сотрудникам вашего отца. Всемогущество Карла Десятого довершило дело, и с тех пор, я думаю, Фульку остается лишь гордиться делом рук своих.

– Гордиться? Я вижу, вы не в курсе событий. Накануне того дня, когда он вторично украл у меня сына, Лозарг выстрелом из пистолета прямо в голову убил Сан-Северо. Это произошло на шоссе д'Антен, в бывшей отцовской библиотеке. Я знаю, потому что я тоже была там. Я и сама хотела застрелить этого гнусного убийцу, за тем и явилась, а спрятавшись, видела, как все произошло.

Дофина закрыла глаза, перекрестилась и, сложив руки, стала молиться. Гортензия молча сидела подле нее, стараясь не помешать, и пыталась разобраться в своих чувствах. Ясно было одно: она не испытывала обиды к этой женщине, невольной сообщнице вначале, а потом сознательно скрывавшей страшную тайну, но скрывавшей оттого лишь, что сама она находилась во власти безжалостной страсти, от которой ей, жертве, не было ни сна, ни покоя. Эта страсть в чем-то походила на чувство, которое она сама испытывала к Жану. Кто знает, может быть, если бы и он стал безжалостным убийцей, даже тогда она продолжала бы любить его?

Шум подъезжавшего экипажа вывел ее из оцепенения. Гортензия подошла к окну на галерее и увидела, как каноник выходит из своей старинной кареты. Лак кое-где уже облез, но мягкие удобные подушки как нельзя более подходили любящему комфорт старичку. Гортензия побежала обратно в комнату.

– Дофина, приехал ваш кузен каноник. Я оставлю вас с ним.

Худая рука поднялась, уцепилась за руку Гортензии.

– Я думала… вы сбежали. А вы здесь?.. Значит, я не внушаю вам ужас?

Гортензия сжала протянутую руку и, наклонившись, поцеловала больную во влажный лоб.