Разбитая осколками - Айрин Крюкова

Кто бы, блядь, знал, что судьба решит по-своему. И знаете что? Я не жалею.

Пусть он умирает с мыслью, что его род не продолжится. Пусть эта мысль станет последним, что будет жечь его изнутри.

Потому что теперь я отец. И я, чёрт возьми, счастлив. До безумия. До дрожи в костях.

Иногда мне хочется орать от ужаса, когда я представляю, что Теи могло не быть. Что Ария могла избавиться от неё. Что я мог никогда не узнать, каково это — держать в руках собственную кровь.

Я готов целовать Арии ноги за то, что она этого не сделала. Я готов на всё ради этой девочки.

И ради той женщинв, что сейчас сидит на переднем сидении, уставившись в окно, будто между нами не метры, а километры. Мне не хочется её отпускать. Совсем.

Я стал грёбаным наркоманом. Подсел. На её присутствие. На её дыхание рядом. На её злость, холод, даже на её отстранённость.

Теперь я от неё не отстану. Никогда.

Я сделаю всё, чтобы вернуть её любовь. Ту, прежнюю. Чистую. Ту, которую я когда-то так методично растоптал собственными руками.

Я всё этому отдам. Теперь я это понял окончательно.

Я и раньше её любил. Со школы. С тех самых лет, когда она была слишком яркой для моего мира. Когда мне казалось, что я обязательно её испорчу, если подпущу ближе. Что моя тьма сожрёт её свет. Мне казалось, что, оттолкнув её, я спасу.

Год назад я разбил ей сердце, думая, что так будет лучше. Что она найдёт кого-то нормального. Спокойного. Не такого, как я.

Она заслуживает лучшего.

Но каждый раз, когда я представляю её с кем-то другим, демоны внутри начинают рвать меня изнутри.

Дэймон.

Видеть её рядом с ним выводит меня из себя. Он должен понимать, что она моя. Что теперь я её не отдам.

Никому.

Я уверен, он понял, чем мы занимались той ночью, когда застряли в лесу и ночевали в домике. Он не глупый. Такие вещи читаются по глазам.

Ария первой открыла дверь и вышла из машины. Я тоже вышел следом. Холодный воздух ударил в лицо, но мне было всё равно. Она открыла заднюю дверь, наклоняясь к автокреслу, чтобы взять Тею на руки.

— Я возьму её, — сказал я спокойно.

Она замерла.

Мгновение. Короткое, но показательное.

— Тебе не обязательно заходить в дом, — ответила она, не глядя на меня.

Вот она. Стена. Но уже не такая, как раньше.

Раньше это был бетон. Сейчас — скорее стекло. Всё ещё больно, если биться, но уже видно, что по ту сторону.

Она стала терпимее к моему присутствию. Спокойнее. И это… чёрт, это даёт надежду.

Я осторожно вынул Тею из кресла. Она даже не проснулась.

— Я просто занесу её, — сказал я тихо. — И уйду, если хочешь.

Ария несколько секунд молчала. Потом чуть кивнула.

Маленькая победа.

Я вошёл вслед за ней в подъезд, ощущая, как внутри всё напрягается. Будто я захожу не в её дом, а в самую уязвимую часть её жизни.

И я знал одно. Я не отступлю. Ни от неё. Ни от своей дочери.

Ария шла впереди, я — за ней, прижимая Тею к груди. В квартире было тепло, тихо, пахло чем-то домашним, знакомым. Не просто жильё — её пространство. Её жизнь. И в этом была какая-то болезненная интимность, будто я вторгался туда, куда меня не звали… но где я отчаянно хотел быть.

Она включила ночник в спальне, приглушённый, мягкий свет разлился по стенам. Я подошёл к кроватке медленно, осторожно, будто любое резкое движение могло разрушить этот момент. Тея заворочалась, но не проснулась. Я опустил её, выровнял одеяльце, задержал ладонь у её плеча на пару лишних секунд.

Моя дочь.

Ария подошла ближе, поправила край одеяла. Наши движения снова совпали. Слишком естественно. Слишком правильно.

Когда она проходила мимо меня, я невольно вдохнул.

Её запах.

Слабый, едва уловимый — что-то тёплое, живое, родное. Он ударил в голову мгновенно, как алкоголь натощак. Меня повело. Внутри что-то сжалось, натянулось, стало болезненно острым.

Чёрт.

Она — мой грёбаный наркотик.

Мы вышли из спальни и тихо прикрыли дверь. В коридоре было темнее. Тише. И это напряжение между нами стало почти осязаемым. Как натянутая струна.

Я понял, что мне нужно уходить.

И понял, что не могу.

Я развернулся к ней резко, будто если дам себе ещё секунду — передумаю. Она не успела ничего сказать.

Я поцеловал её.

Жадно. Грубо. Слишком честно.

Вложил в этот поцелуй всё, что сдерживал. Злость, желание, тоску, зависимость. Мои пальцы сжались у неё на талии, я притянул её ближе, так, что между нами не осталось воздуха.

Блядь… какая же она сладкая.

Её вкус ударил в голову, лишая контроля. Мне совсем не хотелось уходить. Хотелось стереть все границы. Всё лишнее. Оставить только нас.

Сначала она замерла. На долю секунды — как будто не поверила, что это происходит. Я почувствовал это и почти отстранился… но она вдруг ответила.

Неуверенно. Потом сильнее.

С тем же голодом. С тем же дрожащим напряжением. Это сломало меня окончательно.

Из груди вырвался глухой стон прямо в её губы. Я поцеловал её ещё глубже, ещё жаднее, как ненасытный хищник, которому дали попробовать добычу.

Мне хотелось больше. Намного больше.

И в этот момент зазвонил телефон.

Я машинально отклонил вызов, не отрываясь от неё. Сердце колотилось, кровь шумела в ушах.

Телефон снова завибрировал в ладони, настойчиво, раздражающе. Как будто кто-то намеренно рвал момент на куски. Я отстранился от Арии с усилием, будто отрывал себя от чего-то жизненно важного, и посмотрел на экран.

Дэвид.

Я стиснул челюсть и ответил, уже не скрывая злости:

— Чего тебе, блять?

В трубке повисла пауза. Не та пауза, когда человек подбирает слова. А та, когда он не знает, как сказать.

И это сразу насторожило.

— Босс… — его голос был глухим, напряжённым. — Тут… произошли события. Ваш отец… Эдгар Лэнгстон… скончался.

Слова упали в тишину коридора глухо. Без эха. Без взрыва.

Я не сразу понял, что он сказал. Не потому что не расслышал. А потому что мозг будто отказался это принять.

Скончался. Отец. Эдгар.

Внутри что-то щёлкнуло. Как выключатель.

Перед глазами на долю секунды вспыхнули образы — не тёплые, не светлые. Холодные. Резкие. Как удары.

Крики. Запах алкоголя. Грубые