Без права на счастье - Катерина Крутова

— Рано, дочура, — кто-то обнимает любовно, тепло — не человек, а сам дух.

— Рано тебе, мой Верунок. Иди к нему.

Камнем падает с небес не успевшая улететь на свет птица-душа, вся тяжесть земного тела наваливается с новой силой. Как чертовски больно и сложно быть живой!

— Гер… — горло хрипит, не слушается, выдавая кашель вместо слов. Губы приоткрываются едва-едва. Горький, соленый поцелуй возвращает в привычный мир.

— Жива! — Варшавский прижимает к сердцу, — Спасибо, Господи, ты жива!

— Как? — она еще не верит в реальность происходящего, в эту заботливую бережную силу, укутывающую в объятия.

— Позже, — Герман отмахивается, осторожно осматривая ее с головы до ног, и хмурится на рану.

— Вроде органы не задеты, — комментирует сам себе, срывая с шеи белый шарф. Тот самый из мягкой шерсти мериноса, что Вера подарила. Кровь на морозе почти не идет, но Варшавский все равно обматывает ее шарфом, как поясом. А после подхватывает на руки и несет.

В перелеске какие-то люди. Кажется, те же, что брали клуб Кравчука почти два месяца назад.

— Герман Палыч, что с этими делать? — обращается к Варшавскому молодой парень.

— Старшего спроси. Я здесь закончил, — Герман не замедляет шаг, крепче прижимая к груди драгоценную ношу. А Вере больше ничего не нужно от мира — только вдыхать родной запах и чувствовать под ладонью биение сильного, любящего сердца.

* * *

Дальнейшие события вертятся перед глазами стеклышками детского калейдоскопа.

Они вдвоем на заднем сидении машины с мигалками мчат по трассе. Сирена воет, люстра переливается так, что хочется зажмуриться. Что Вера и делает, то и дело проваливаясь в небытие, откуда ее раз за разом возвращают объятия родных рук. Иногда, выныривая в реальность, она вспоминает что-то важное:

— Граф — Радкевич, — голос хрипит, звучит чуждо, ломко. Короткие слова царапают горло, раздражают до кашля.

— Знаю, — Герман целует в висок, — потерпи, родная. Скоро приедем.

Она не понимает, что терпеть? — боли нет. Кровь, кажется, тоже больше не идет. Они вместе. Рядом с ним ей ничего не грозит.

— Сумка моя. Там документы, — вспомнив, хватается непослушными пальцами за рукав кожанки, пытается сказать больше, но шепчет едва слышно, — Устав, протокол. Ты. Ингвар…

— Хорошо, Вер, я понял. Береги силы.

— Ильич? — разворачивается, заглядывает в серые глаза — там ответ на ее самый главный страх.

— Сдох. После контрольных в грудь и в голову еще никто не выживал. Отправился в ад, где подонку самое место.

Она кивает, соглашаясь, находит ладонь Варшавского и сплетает пальцы. Все позади. Злодей мертв. Они вместе. А после вновь темнота, из которой Вера выныривает под яркими софитами операционной, чтобы снова уснуть под обратный отсчет медсестры.

«Четыре. Три. Два…»

Маленькая комната с зелеными стенами. Неудобная больничная кровать и жуткая жажда.

— Пить, — хрипит и тут же получает у губ стакан с водой. Герман рядом. Гладит по щеке, целует в лоб. Сколько так проходит времени Смирнова не знает. Более-менее в себя она приходит, когда за окном темно, а ее мужчина опять куда-то ее несет на руках.

— Ммм? — мычит вопросительно, утыкаясь в широкую грудь и ведя пальцем вверх по обтянутому свитером плечу.

— Мы уезжаем. Идут чистки, — в подробности Варшавский, как всегда, не вдается, поясняя на фиалковый взгляд, — в Карелию на дачу к Далям. Отец Ингвара организовал зеленый коридор.

И Вера вновь доверяет, не спрашивая, лишь льнет плотнее, готовая хоть на край света, лишь бы с ним вдвоем.

За рулем микроавтобуса — Лешка. Сосредоточенный, серьезный, за несколько дней повзрослевший лет на пять — не меньше. Увидев Верку, дергается, чуть не отстегивает ремень безопасности и перевешивается к ней на заднее сидение.

— Спокойно, Ромео. Она в порядке, угроза миновала, — Герман говорит строго, но она видит — мимолетная улыбка прячется в уголках губ.

— Где Ингвар? — теперь голос Варшавского обеспокоен.

— Игорь Викторович сказал — надо одно дело уладить. Мне приказано вас забрать и заехать за ним в клуб.

— Ясно, без приключений мы жить не можем, — мужчина хмурится, а на Верин взгляд лишь крепче прижимает к себе. — Не оставит швед дополнительную дырку в заднице неотмщенной.

Через полчаса или около того микроавтобус паркуется в темном переулке. Дверь отъезжает в сторону и в салон буквально падает зареванная окровавленная девица, следом за которой, матерясь на адской смеси шведского и русского запрыгивает Ингвар Даль.

— Игорь, это что за херня?! — Варшавский не церемонясь, задирает лицо незнакомки, вглядываясь в черты и одновременно оценивая на предмет травм.

— Это не херня, это — Марина. С нами едет, — в руке Даля пахнущий порохом ствол, костяшки пальцев разбиты в кровь. Девка молчит, как немая. Только зыркает на всех из-под растрепанных волос, да откидывает руку Варшавского от лица.

— Ранена? — уточняет Герман, отпуская.

— Кровь не моя, — голос у Марины хриплый, как сорванный от крика, но при этом удивительно ровный. Другая бы на ее месте в истерике билась.

— Рассказывай!

— Уебки наказаны, прекрасная дама спасена, герой съебывает в закат. Все как в сказочке.

— Игорь! — напряженные желваки ожесточают лицо Германа

— Алекс, гони! Ток-шоу по дороге продолжим! — Ингвар зло глядит на друга и перелезает на переднее сидение. Машина трогается, быстро набирая скорость, вливается в автомобильный поток вечернего Петербурга.

— Коридор обговорен на четверых, — смысл фразы Вера уловить не может, разглядывая новую пассажирку со все возрастающим интересом. Вроде, из приличных — одета строго, не вызывающе. Разве что потекший макияж яркий, так и не день за окном.

— Какое сейчас число? — внезапно поняв, что не имеет представления, сколько провела в больнице, спрашивает Смирнова. Марина одаривает ее подозрительным взглядом и безмолвно нарочито медленно выдает:

«Ты в беде?» — Вера читает по губам. Однако! Спасенная Ингваром не робкого десятка — попала не пойми куда и беспокоится не о себе.

— Все в порядке, я с ним, — Вера гладит Германа по напряженной щеке. — Ты в безопасности.

— В безопасности будем, когда пересечем границу! — не оборачиваясь, бросает Ингвар.

— Границу? — девушки задают вопрос одновременно хором, а Смирнова добавляет, — мы разве не на твою дачу в Карелию?

Даль ржет, громко и нервно:

— Да-да, в Карелию. Только в ее западную часть, туда, где мало и плохо говорят по-русски.

— Марина, этот идиот тебя похищает? — судя по тону, Герман Павлович приступил к допросу. Но Марину, кажется, так просто не прошибить.

— Нет, с этим идиотом я еду по доброй воле и находясь в своем уме, — и, точно