Вечер трудного дня - Сорбатская Наталья

Год за годом тополь под окном квартиры на южной окраине Ленинграда, куда она из коммуналки на Петроградской въехала со своими родителями, рос, наливался, и наконец кожа его натянулась и покрылась нежными светлыми растяжками, какие бывают на животах беременных женщин.

Окраина города постепенно сместилась от их района глубоко на юг. А у нее все оставалось по-прежнему.

Примерно к этому же времени относилась ее попытка бегства. Ну, кто же не переживал, скажите на милость, все эти: «лишь бы прочь отсюда!» и вообще: «карету мне, видите ли, карету!». А карета вот она, рядом: полчаса на метро и — Московский вокзал, и плацкартный не гордый билет стоит столько, что ребенок, сэкономив на школьных завтраках, может себе позволить. В Москву бежать было удобно и логично. Однако Анна выбрала Архангельск. И вот почему.

Как-то на дружеских посиделках познакомилась она с филфаковской девушкой. Училась девушка на заочном, а сама была из Архангельска. Они с Анной сразу и намертво прикипели друг к другу на почве общих поэтических пристрастий. Во всяком случае, стихи известного поэта, рискнувшего поставить «на авось», они шпарили наизусть дуэтом и с одинаковыми интонациями.

Звали девушку Тая, и было у нее такое же чудное, как имя, мягкое, с широкими губами и ласковыми глазами лицо и мягкие белые руки. И завелась у них в Питере даже общая девичья компания с девичьими животрепещущими тайнами.

У Таи в далеком Архангельске была своя для Анны загадочная личная жизнь с встречами, расставаниями и прочей лирикой. И так Тае это все подходило с ее мягким отзывчивым телом и нежными, готовыми к объятьям руками, что, казалось, готовилось ей в этом самом Архангельске, где жили сплошь архангелогородки и архангелогородцы (каким же прекрасным при таком количестве небожителей представлялся Анне этот город!), непременное счастье.

И наконец, все утряслось, устроилось, и Тая вышла замуж, и, может быть, даже удачно. Этого Анна так и не поняла. И вот на одну из сессий на четвертом курсе Тая приехала из своего Архангельска уже с приличным животиком.

Встретились они на улице. Анна летела из библиотеки по Менделеевской к Неве, на автобус, а Тая шла в эту самую библиотеку. Анна издали приметила ее по характерной, немного вперевалочку, походке, тут же замахала руками, как ветряная мельница, и кинулась Тае на грудь.

Но до груди дорваться мешал как раз живот. Анна постояла, повосхищалась, погладила чуть шевельнувшегося под ее рукой Таиного ребенка, и они разбежались.

Потом Тая закончила учебу и наезжала в Питер только изредка. Она привозила фотографии сына Мишки: в разное время — разные, по мере роста, но везде на этих сначала черно-белых, а потом цветных фотографиях Мишка трогательно походил на свою мать. И ни разу Анне так и не довелось доехать до Архангельска. Был шанс — побег из дома (и ведь билет на самолет уже имелся!), но сорвалось. Приезды же Таи с сыном в Ленинград совпадали с ее в нем отлучками.

А через двадцать лет после своего рождения Мишка погиб в водовороте быстрой северной речки, спасая тонущего мальчишку. Вот и получилось, что почти видела она его и даже почти гладила всего один раз в жизни, да и то в животе у Таи, на Менделеевской линии Васильевского острова, в ясный солнечный день начала лета.

Помешала же Анне сбежать в Архангельск ее родная бабка, отцова мать. И было это в промежутке между брошенным «надежным» институтом и будущей Москвой. Но про Москву родители, да и сама Анна, еще не знали, а то, что институт вкупе с «верной» профессией так и остался несбыточной родительской мечтой, было фактом. И на этой почве Анна подвергалась всяческим домашним репрессиям, вынуждавшим лукавить, врать и выкручиваться. А силы и время тратить на это Анне стало жаль. Вот она и решила пуститься в бега.

Родители, естественно, были против. Но справиться с Анной своими силами не могли (паспорт с билетом на самолет Анна спрятала у подруги Катьки). Вот и вызвали на помощь «тяжелую артиллерию».

Бабка приехала накануне отлета, потребовала зареванную Анну на кухню, треснула кулаком по дрогнувшему столу и так крикнула: «Не поедешь, и всё тут!», что Анна с ужасом почувствовала: всё, и вправду не поедет. И не потому, что испугалась, плевать она хотела на угрозы. Чего такого могли ей в самом деле учинить, чего она не знала? Просто что-то, как в том столе, дрогнуло, сместилось внутри — центр тяжести, что ли…

Отцова мать, Лидия, женщина была решительная и властная, похожая на свое отдающее терпкой виноградной косточкой имя. Лидия рано испытала на себе бремя житейских невзгод и закалилась в них буквально до белого каления. Буквально потому, что в гневе лицо ее белело и винно-карие глаза тоже делались необъяснимым образом почти белыми, и было это настолько необычно и даже страшно, что противник тушевался и в конце концов отступал. И, что интересно, свойство это передалось сыну Лидии и даже отчасти Анне.

Когда-то Лидия жила вместе со своей старшей сестрой и родителями на Кубани, в славном южнорусском городе Екатеринодаре, поменявшем цвет и название, как сразу или постепенно всё вокруг, после тысяча девятьсот семнадцатого года. Замуж сестры вышли одна за другой за двух друзей, бывших офицеров. И одна за другой родили детей. Старшая — сына, а младшая — дочь.

И жили они хорошо, пока в двадцать седьмом году не арестовали мужа Лидии. «Слишком громко белогвардейские песни пел», — скажет спустя годы острая на язык Лидия.

И осталась она одна с дочкой на руках и сыном в животе. И пять лет Лидия крутилась как могла: шила на заказ, в кинотеатре тапером работала и за мужа ездила хлопотать в Москву.

Через пять лет мужа выпустили, а потом, ближе к тридцать седьмому, еще раз посадили. То ли опять спел что-то не то, то ли для профилактики, тогда так было со многими, кто уже сидел однажды.

И Лидия опять ездила и хлопотала. И в одну из таких поездок у кого-то из дальних московских родственников познакомилась со своим будущим вторым мужем: Тадеуш (на русский лад Фадей, а по-домашнему — Федя) был поляком, бежавшим в конце двадцатых от усатого Пилсудского в Советский Союз, аккурат к другому усатому.

И вот он со свойственной его племени горячностью влюбился в богатую своей южной красотой, но измученную жизнью Лидию. И очень