Клеймо дракона - Шеррилин Кеньон

Он хотел проклясть её и отстраниться. Но она заманила его в ловушку как сирена.

Её объятия делали его бессильным и беспомощным перед её уловками.

— Я никогда не хотела, чтобы ты пострадал, Максис. Если бы я могла обернуть время вспять, я бы ушла с тобой, когда ты попросил меня покинуть клан. И ты прав. Я должна была бороться за тебя. Ты бы боролся за меня.

Да. До последнего вздоха. С каждой каплей жизни, которой обладал.

Если бы только она была так же предана ему.

Даже сейчас он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не прикоснуться к ней. Оставаясь абсолютно неподвижным, окутанным ненавистью, которую должен был чувствовать, чтобы защититься. Чтобы не позволить ей снова причинить нестерпимую боль. Она не просто вырезала его сердце — собственноручно вскормила его ему с рук.

— Я бы умерла за тебя.

На её нахмуренном лице промелькнула грусть. Она провела пальцами по волосам у него на затылке. Это вызвало мурашки по всему телу и взвинтило все гормоны.

— Мне не хватает твоих косичек и перьев. Ты выглядишь таким чужим с этой короткой стрижкой и в странной одежде. Но от этого не менее свирепым... и красивым.

Он скучал по тем дням, когда, как дурак, верил в их общее будущее. Сдуру верил, что она любит его и предана их брачному союзу, как и он.

— Расскажи мне о демоне, который пленил моих драконят. Зачем я ему понадобился?

— Поскольку ты дракомай, они верят, что ты хранишь некий предмет, нужный демону для мести даймону по имени Страйкер. Демон украл нечто, под названием смарагдовая скрижаль и...

— Ты говоришь об Изумрудной Скрижали?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Она зелёная. Это важно?

Важно?

Он посмотрел на неё с насмешкой. В голове не укладывалось, что она задаёт такой вопрос.

— В ней сокрыты слова, способные отменить само сотворение мира.… хоть и частично.

Краска мгновенно сошла с её лица.

— Ты шутишь?

— Я бы никогда не стал шутить о конце всего сущего. Или о чём-то, что могло бы открыть священные врата и незвергнуть на мир всевозможный ад… Именно эту скрижаль защищал мой брат. За неё Хадин отдал свою жизнь.

Серафина опустила руку.

— Значит, ты знаешь её?

— Я о ней знаю. Но Хадин никогда бы не позволил мне увидеть скрижаль. Это проклятие моей расы. Мы храним наши секреты от всех. Даже от кровных родственников.

Слова больно ударили Серафину — напомнили о собственном предательстве. К несчастью, он был прав. Это было в крови их вида. Дракомаям с рождения предназначено быть стражами и хранителями священных артефактов богов и фейри. Их суть — защищать. Они рождены, чтобы стоять на страже, и это было вшито в их ДНК. Защищать до последнего вздоха, не уступать сокровенного никому.

Они были настолько преданы этой клятве, что, по легенде, отращивали утраченные конечности или даже головы, лишь бы продолжить бой.

Их воля к жизни и защите была непреклонна. Они были самыми свирепыми и преданными существами, когда-либо рождёнными.

А она… она предала его. Ради горстки самок, не имевших ни малейшего понятия, что значит истинная преданность.

«Боги, я такая идиотка...»

Желая изменить их прошлое, Серафина провела ладонью по его бедру — там, где в молодости Максиса заклеймили дракомасом.

Он мгновенно перехватил её запястье, не позволяя прикоснуться. Его золотисто-карие глаза обожгли огненным светом, присущим только её Максису.

«Как я могла отвернуться от него ради них?..»

— Где мои драконята? — По его тону она поняла, что он намерен отправиться за ними. Один. Но, с другой стороны, такова его натура.

— Они убьют тебя.

Он хмыкнул.

— Пусть попробуют.

Всегда храбрый.

И безрассудный.

— Ты один. Их слишком много.

Но в его глазах по-прежнему горел тот самый пламень — неудержимый, яростный. Дракона невозможно остановить, если он выбрал путь. Даже если этот путь ведёт к смерти.

Или самоубийству.

— Драки меня не пугают. И битвы я не боюсь. Я был истинно рождённым дракомасом задолго до их появления. Я не полукровка. Я — чистокровный, рождённый из яйца от демонической матери. Если они считают, что способны остановить меня, — пусть попробуют. Я приму бой. И они будут проклинать своё высокомерие, прежде чем сгорят в огне собственного тщеславия.

Серафина коснулась его лица:

— Но тебя связали с принцем-аполлитом. Эта кровь, этот облик ослабляют тебя. Они знают, как заставить тебя принять человеческий облик. Как запереть в слабом теле, где ты не сможешь сражаться в полную силу дракомая. — Слёзы душили её, когда прошлое вернулось с удвоенной силой, и она вспомнила, что они сделали с её гордым супругом. — Я не вынесу, если они снова сделают с тобой то же самое. Я едва справилась в тот раз.

Он напрягся, когда ярость вернулась в его глаза. Щёки потемнели, предупреждая её, что он едва держится за свою человеческую форму.

— Что ж, значит нас как минимум двое. Я едва выдержал ту ночь с твоими сородичами.

По её щеке скатилась слеза. Серафина зажмурилась от боли воспоминаний. На мгновение он снова предстал перед ней таким, каким был в тот самый первый день: закутанный в меха и шкуры аркадиан, которые по глупости пытались убить его. Он сидел в задней части маленького капелоса[5] и пил в одиночестве. Длинные тёмно-русые волосы были заплетены спереди в крошечные косички, как у многих фракийцев[6], с вплетёными перьями геракиан. На красивом лице — роспись спиралевидных кельтских или пиктских[7] символов, как и у тысяч других варваров.

В то время она не придала этому значения, потому что ничего не знала о его виде. Серафина и не подозревала, что перья в его волосах — трофеи от стражей аркадиан и катагарии, которые когда-то охотились на него ради забавы и сочли его гораздо более достойным противником, чем тех, с кем они были готовы справиться благодаря своим продвинутым боевым навыкам. Скорее, она предположила, что он из какого-то степного кочевого племени людей, проходившего через территорию Скифии.

Её сёстры-амазонки разбрелись по переполненному питейному заведению в поисках мужчин, которые с радостью встретили их пьяным весельем.

Убитый горем Максис даже не поднял глаз при их приближении. С затравленным золотистым взглядом он перебирал пальцами серебряную цепочку с пятнами крови брата.

Она приблизилась к его столику, игнорируя его предупреждающий взгляд, требующий оставить его в покое. Ей