Мой вызов. Осколки нас - Ронни Траумер

— Что? Как это? — смотрю на него в недоумении. — Нет-нет, ты должен знать, почему я выступила против…

— Насрать, — перебивает и, выпрямившись, шагает ко мне. — Нет ни одной веской причины, по которой любимая девушка может так жёстко предать.

— Есть! — кричу, чувствуя разочарование, досаду, страх.

— Для меня нет, — пожимает плечами, оставаясь безразличным.

— Ты ведь хотел знать, — произношу, ощущая, как надежда на свободу ускользает.

— Перехотел, — хмыкает и, развернувшись, собирается уходить.

— Нет, стой! — хватаю его за руку. — Ты должен…

— Всё, что я должен, Хрустальная, это держать себя в руках и не поступить с тобой, как Рома, — на последнем слове, я отпускаю его руку и отшатываюсь. — Из любой ситуации есть выход, уж поверь мне, — делает шаг ко мне. — Я не знаю, почему, но ты предала меня. Я заступился за тебя, — больно тыкает пальцем мне в грудь. — Защищал тебя от урода, а ты мне чем ответила?

— Выслушай, — прошу шёпотом, понимая, что по щекам уже стекают влажные дорожки.

— Мне. Насрать. Зачем, — чеканит каждое слово. — Факт на лицо — ты сука, которая в любой момент ударит ножом в спину.

— Тогда отпусти меня, если слушать не хочешь, — шмыгнув носом, вздёргиваю голову.

— Не, — скалится в хищной улыбке. — Год буду тебя мучать, ответишь за каждый мой прожитый в тюряге день.

— Ты не можешь приговорить меня, не узнав причины, — кричу, сжимая кулаки и топая ногой.

Что это за бред? Ты виновата, но мне плевать, я хочу издеваться. Так нечестно, он обязан выслушать меня, понять, да хотя бы узнать, как всё было.

— И кто меня остановит? — наклоняет голову набок. — Ты?

— Мне угрожали! — выпаливаю, но ожидаемой реакции не следует, он всё так же безразлично смотрит на меня. — Мне…

— Мне, мне, мне, — перебивает. — У меня связи, у отца моего связи, ты могла прийти за помощью, но ты этого не сделала. Целый год, времени дохрена было, чтобы объясниться, но ты свалила из города. А теперь решила отмазаться? Придумала всё? Думаешь, я поверю хоть одному твоему слову после предательства? Хуй, Хрустальная.

— Я…

— Хватит! — рявкает так, что я голову в плечи вжимаю. — Я устал, отдохнуть приехал, а ты мне мозги ебёшь. Свали с глаз моих, — бросает и разворачивается.

— Отпусти меня! — требую, поняв, что это конец, что бы я ни сказала, он мне не поверит.

— Нет! — отрезает. — Может потом, ребёнка мне родишь, и прикончу, чтобы глаза мне не мозолила. Легче жить буду, зная, что тебя нет на этом свете, — выбивает из меня весь дух этой фразой.

Буквально упав на диван, я так и застыла, смотря в пустоту. Сердце то болезненно сжимается, то колотится как сумасшедшее. Руки трясутся, по позвоночнику холодок пробегает, а в венах кровь стынет.

Мой самый страшный страх оказался не просто паранойей. И что мне теперь делать? Поговорить уже не о чем, остаётся только сбежать снова, но подальше. И, наверное, воспользоваться другим вариантом, тем, который мне предложили чуть больше года назад. Знала бы, какие у Давида мысли в голове, сделала бы это ещё тогда. Но я надеялась, что нам удастся всё наладить, не сразу, но придём к пониманию.

Шансов у меня не было перед его отцом, но на Давида я надеялась, видимо, зря, яблоко от яблони недалеко упало. Верила, что наша любовь победит, и очень много раз прокручивала в голове наш разговор. Мучила мысль, что мне стоит поехать в Питер, навестить его, но каждый раз, когда я подрывалась, в голове всплывали слова, сказанные неприятным голосом. И я останавливала себя. Не могла позволить себе рисковать.

Слава Грозного Тимура шла впереди него, от Давида я мало что знала о нём. И вообще, наверняка, он и сам мало что знает о своём отце. Они никогда не были близки и точно не сидели по вечерам и не делились жизненным опытом. А Тимура Айдаровича в кругу «высшего общества» знают совсем с другого ракурса.

— У него руки по локоть в крови, и он ничем не брезговал в своё время, шёл к цели, не разбирая, кто перед ним, — мужик, женщина, дети, — сказали мне больше года назад.

Если честно, я не поверила, решила, меня просто пугают, но потом убедилась, что всё правда. Человек выкинул на улицу девушку, которая носила его ребёнка. Что ещё можно о нём сказать? Это Давид не знает, как всё было на самом деле. Не в курсе, что, когда его мама пришла к Грозному и сообщила о беременности, то его охрана выволокла её на улицу, раздетую, в марте месяце, когда ещё снег до конца не растаял. Выкинули в буквальном смысле на грязный и мокрый асфальт, кинув в неё несколько купюр.

Давид наверняка не задавался вопросом, куда мать дела те деньги, которые ей якобы дали на аборт. Он не знает, что никто не дал ей жилья, а за комнату в общежитии она платила, как и того, что болезнь родилась в тот вечер, когда её выкинули из ресторана в одной форме официантки. Он не в курсе, что попытка вернуться в здание за верхней одеждой закончилась тем, что она чуть не потеряла ребёнка, когда её не пустили, и мало того, толкнули, и она упала так, что у неё кровотечение началось. Все её сбережения ушли за несколько дней в больнице, где врачи спасали его, когда он был размером с фасолину.

Разве после всего, что я узнала, у меня ещё могли быть сомнения, бежать или нет? Путь был только один, и я приняла правильное решение, теперь точно это понимаю.

— Что ты там сидишь? — возвращает в реальность голос Давида.

Подняв голову, вижу, что он только вышел из душа. На бёдра намотано полотенце, второе он набросил на шею и уголком вытирает влажные волосы, с которых капает вода, оставляя влажные дорожки на выточенном из камня торсе.

— А где прикажете сидеть? — срывается с языка, который я тут же прикусываю.

— На моём члене, — бросает, прожигая меня недовольном взглядом.

— Спасибо, но я откажусь, — отвечаю и отворачиваюсь от него.

Стоит там весь такой привлекательный, так и манит подойти и пройтись ногтями по кубикам на животе. Нет, ну я точно с ума схожу, разве можно думать о таком после его слов и такого обращения?!

— Ох, и не знаешь, от чего отказываешься, Хрустальная девочка, — театрально вздыхает.

Знаю, к моему сожалению, прекрасно помню каждый миг нашего любовного безумия в постели. Но гордость выше моих желаний, и я не переступлю через себя, чтобы потешить либидо.

Встаю с