Шаман - Татьяна Успенская

Лена в купальнике, Оля в трусиках кувыркаются в траве, перекатываются, кто быстрее подкатится к рябине. Нина слышит их визг. Значит, всё по-прежнему — живое.

Костёр отгорел, в золе — картошка. На хлипком треугольном столике под щедрыми кустами ранней в этом году сирени Варька механической соковыжималкой выжимает Илье сок.

Илья — йог. Ест мало. Он худ, бородат, покоен. Как он терпит Варьку?

Илью нельзя понять. Его песни похожи на Варьку: сквозняк, смех, бег, радость. Но ни в глазах Ильи, ни в его движениях песен нет. Может, Варька придумывает их за Илюшу?

— Тебе травы не нарвать? — насмешливый дискант Варьки.

— Ты в самом деле ничего, кроме морковного сока, не будешь? — спрашивает Олег. Чуть надтреснутый, такой необычный голос Олега жив. Нина пережидает паузу, слушает Олега. — Под Новый год ты, помнится, вовсю уплетал сырный салат. — Ломкий, особенный голос у Олега.

Пусть Илья чудит. Орехи, фрукты, овощи, соки — сырятина Ильи не мешала остальным уплетать отбивные и копчёную колбасу. Тогда не вслушивалась, сейчас стала слушать тот разговор, благодарная памяти, что сохранила его в точности.

— Зачем только сок? Я поднажму на картошку. Люблю в печёной картошке шкурку. Что касается сырного салата… он обошёлся мне дорого: замучил насморк, несколько дней подряд не давал дышать, пришлось лишний раз голодать.

Возвращённая в траву, Нина снова жива.

— Почему же у меня, интересно, никогда не бывает насморка? Ем всё подряд. — Варя с аппетитом жуёт лук с колбасой. — Тут как-то, по Илюшиному приказанию, весь день ела только капусту, ни соли, ни сахара, ни-ни! А вечером, — громко расхохоталась Варька, — удрала к соседке и нажралась там селёдки с пирожными.

Олег засмеялся вслед за Варей. Только он так смеётся — закинув голову, широко открыв рот, сверкает зубами — без единой пломбы, без единого пятнышка.

— А что, мы живём один раз, верно? Так и отказывай себе во всём?! Да кому нужна вся эта преснятина? Я, может быть, вовсе и не хочу долго жить. А потом ещё неизвестно, не доказано ещё вовсе, кто дольше живёт: йоги, в которых влюбился мой Илья, или нормальные люди?

Олег наконец отсмеялся.

— Погоди, Варь, заливаться. Илюш, хоть раз объяснил бы ты мне, дураку, что к чему. Интересно же, — сказал тихо.

Илья крупноголов, горбонос, узколиц, у него всегда щёки розовые, губы яркие, глаза спокойные. Ни разу Нина не слышала, чтобы Илья закричал или проявил раздражение.

— Что даёт тебе твоя йога? А сыроядение? Это часть йоги или что-то другое? Я не понимаю.

От веток сирени к ним идёт тёплый парок, и парок этот пахнет и сиренью, и солнцем.

— Я родился два раза, — вдруг говорит Илья. — Один раз в тридцать пятом, когда родился, как нормальный человек, второй раз — в пятьдесят шестом. Вся моя юность прошла в больницах или у постели больных. Мой дедушка долго и мучительно умирал от рака лёгких. Его смерть меня переменила: из подвижного, жизнерадостного мальчишки я превратился в ипохондрика, стал бояться смерти. — Илья говорил спокойно, но его зеленоватые глаза в упор, напряжённо смотрели на Олега, точно Илья хотел убедить его своими внутренними ощущениями, своей внутренней энергией, которые не мог, не умел передать словами. — Я стал раздражительным, мнительным, в каждой ангине мерещилась опасность, угрожающая жизни. Опасность на самом деле подстерегала нас. Не прошло и пяти лет после смерти дедушки, как заболела мама. Я очень любил маму. — Илья долго молчал, смотрел в небо сквозь ветки и листья сирени. — Мама, как и дедушка, тяжело умирала от рака лёгких. Мы с папой не отдали её в больницу и, позабыв о себе, пытались бороться за неё. Она была у нас высокая, пышная, а в гробу лежала маленькая восковая старушка. С той поры, засыпая, просыпаясь, гуляя, читая, я видел, как во мне разрастается глазастая опухоль со щупальцами, как она пожирает живые клетки. Я сильно похудел. В общем, признали рак. Что долго рассказывать, однажды я умер.

Остывала картошка, пели птицы, у Ильи над губой сияли морковные усики.

Сейчас Нина вся напряглась надеждой, торопила память, глотая Илюшины слова, понимала лишь одно: Илюша умер и — жив. И Олег будет жить.

Илья смотрит на Олега, глаза в глаза. Олег, один из всех, спокоен. В его лице — любопытство.

— Я не знаю, сколько времени был мёртв. Отца спрашивать боюсь. — Снова Илья долго молчит. — Произошло чудо: меня вернули к жизни. Продрал глаза, а надо мной — потная, круглая рожа. На лбу этой рожи — муха. Это был Кеша. Без рубашки, потный, видно, много сил потратил, чтобы оживить меня.

Цепенело солнце в зените, цепенели листья. Только девочки носились друг за другом. Их полуголые, бледные, летящие фигурки на зелени травы в тот миг показались Нине призраками.

— Такого быть не может, — преодолевая в себе страх, сказала тогда Нина. Сейчас воскликнула: — Может! — перекрывая этим «может» всю свою прежнюю жизнь.

— Кто верит, кто не верит — дело добровольное, — сказал тогда Илья, дрогнули над губой морковные усики. Илья разрезал крепко пропечённую картофелину, посыпал морской капустой, полил подсолнечным маслом, откусил, стал медленно жевать.

И тут Варька захохотала:

— Ну, разыграл!

Нина грустно вздохнула: разыграл, не бывает такого!

— Какое отношение «умер» и «жив» имеют к твоему сыроядению? — Олег был очень серьёзен, словно решалась его судьба.

— Понимаешь, одно есть следствие другого. Чтобы жить, чтобы вырваться из страха перед смертью, перед человеческим несовершенством, мне нужно было выработать новое миропонимание. Совсем не похожее на то, которое формируется в нас школой и родителями. Новое во всём. Мне нужно было понять, что есть вечные категории и есть сиюминутная суета. Очень хорошо помню момент, когда я ощутил себя частью Вселенной. Я перестал думать о смерти. Теперь я знаю, что именно смерть когда-нибудь приобщит меня к Вечности. Главное потянуло за собой второстепенное. Я нашёл учителя йоги. С его помощью стал учиться правильно дышать, по-новому есть. Понял, что наша семья ела неправильно. Шкварочки, пироги, маринады… А это яды. Яды откладываются депонентами в сосудах и в кишках, не дают совершаться правильному обмену. В общем, и психика, и плоть подверглись полному перерождению. В результате я, как ты видишь, здоров и бесстрашен.

— Расскажи подробнее, — попросил Олег. — Я тоже хочу. Я тоже буду питаться, как ты. Я тоже хочу долго жить. И быть здоровым.

— Перестаньте, — остановила их Нина. Она не могла бы объяснить, почему ей стало так не по себе. Светило солнце, пели птицы, а на неё повеяло холодом.

— Мне тоже страшно, — сказала неожиданно Варька. — Не хочу! Пойдём купаться!

— Купаться, купаться! — обрадовались девочки.

— Илюша! — Нина открыла глаза, доверительно улыбнулась отцу. — Мне нужен Илья. Как можно скорее.

Подскочила Варя, отодвинула отца, слезами полила её лицо, зачастила тонким незнакомым голосом. Вереница слов свивалась в трудный, непонятный язык: «командировка», «Алтай», «нелётная погода».