Лес - Челси Бобульски

— Meдикор'ae.

Цвет возвращается к его лицу, и ожоги от моих светлячков исчезают, превращаясь в маленькие мерцающие шрамы, как будто их никогда и не было. Его глаза закатываются под веками.

— Что ж, — говорю я, смех поднимается над моими словами, я вытираю слёзы, прилипшие к ресницам, — это удобно.

Селия тянется ко мне.

— Можно мне?

Я смотрю на свои руки, где грязь прилипла к кусочкам кожи, оторванным Часовыми. Рана на моём лице саднит, засохшая кровь трескается, отслаивается и снова кровоточит.

Я киваю.

Она кладёт одну руку мне на плечо, другую — на область сердца и что-то напевает себе под нос. Я смотрю на свои руки, как порезы медленно исчезают, новая кожа пузырится в трещинах. Это напоминает мне о затирке, которую мама использовала, когда меняла плитку в ванной.

Я провожу рукой по новой коже, по перламутровым шрамам.

— Спасибо.

Она улыбается

Ресницы Генри трепещут.

— Винтер.

Селия смотрит на меня.

— Похоже, ты ему понравилась, моя дорогая.

Мои щёки горят.

Генри делает глубокий вдох, его глаза сияют.

— Что случилось?

— Мы сделали это, — говорю я. — Джо мёртв.

Это слово — мёртв — эхом отдается в моей голове. Мёртв, то есть я никогда его больше не увижу. Мёртв, и его бессмертная жизнь, которая была такой неизменной всего двадцать четыре часа назад, была безвозвратно уничтожена.

Он сам себя подвёл к этому. Он это заслужил. Не имеет значения, что он кого-то потерял, что у него были на то свои причины. У каждого есть свои причины совершать ужасные поступки, если они только думают о них достаточно долго.

Не. Плакать.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает Генри.

Он протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица, в его глазах столько беспокойства, что я чувствую, как что-то обрывается внутри.

— Да, — говорю я. — Я в порядке.

— Албан созвал экстренное заседание на завтрашнее утро, чтобы обсудить приговоры заключенным и дальнейшие шаги совета, но сейчас он хочет, чтобы стражи вернулись домой и отдохнули, — говорит Селия. — Сегодня ты больше ничего не можешь сделать. Однако члены совета — это совсем другая история, — она бросает взгляд на Генри. — Они хотят, чтобы мы вернулись в штаб-квартиру для допроса.

— Какого рода допрос? — спрашиваю я.

Селия поджимает губы.

— О Генри, о том, что мы усыновили его и научили его относительно леса.

— Но…

Деревья передо мной расплываются. Я качаю головой, пытаясь осмыслить то, что она говорит.

— Но с ним всё будет в порядке, не так ли? Я имею в виду, совет не сделает ничего, чтобы… навредить ему, не так ли?

— Конечно, нет, — говорит Селия, — но на нас могут наложить ограничения, и, ну, Генри, скорее всего, запретят когда-либо снова ступать в лес.

Я знала, что это произойдёт, независимо от того, был ли это указ совета или нет. Он должен жить в своё время — он должен — вот и всё. Конец истории. Так почему же это кажется таким шоком?

Селия встает.

— Я дам вам двоим минутку, чтобы попрощаться.

— Попрощаться? Но я не…

— Что, ты не, Пэриш? — спрашивает Генри, приподнимаясь на локтях.

Селия бросает на нас понимающий взгляд, исчезая в толпе стражей и членов совета, разговаривающих вполголоса.

Я сглатываю.

— Я не готова попрощаться с тобой.

Он ухмыляется.

— Ты, наконец, готова признать, что будешь скучать по мне?

Мои глаза горят. Я крепко сжимаю их, но это не помогает.

— Да, — говорю я. — Я буду скучать по тебе.

Он улыбается, но это грустная улыбка. Прощальная улыбка.

— Ты замечательная женщина, Винтер Пэриш, и ещё более замечательный страж. Я никогда не встречал никого, кто мог бы сделать то, что ты сделала сегодня. Неважно, что уготовила нам судьба, знай, я никогда тебя не забуду.

Он прижимается своими губами к моим. Поцелуй солёный от моих слёз, а его челюсть твёрдая, как будто он тоже пытается не заплакать, и это худший поцелуй, который у меня когда-либо был за всю мою жизнь, потому что в нём таится всё, что я чувствую к нему, и этого недостаточно, чтобы заставить его остаться.

Он прерывает поцелуй и сжимает мою руку.

— Пойдем, — говорит он, вставая. — Мы проводим тебя домой, прежде чем уйдём.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

— Разве твоим родителям не нужно, чтобы я проводила их в штаб-квартиру?

— Они родились здесь, помнишь? Я полагаю, они знают дорогу лучше, чем ты.

— Ой. Правильно.

Генри подзывает своих родителей, и мы вместе идём через лес к моему порогу. Слишком скоро я вижу кухонные окна сквозь деревья. Я поворачиваюсь обратно к Генри и его родителям.

— Пожалуйста, прежде чем вы уйдёте, просто скажите мне, — я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, — что именно случилось с моим отцом? Когда его столкнули с тропинки?

Хмурые морщины Агустуса становятся глубже.

— Лес не предназначен для смертных. Ты знаешь это так же хорошо, как и все остальные.

— Так он… я имею в виду, он…

Я не могу произнести это слово. Это слишком окончательно.

Агустус, кажется, всё равно это слышит.

— Смерть, возможно, не совсем подходящее слово для того, кем он стал. Лес примет его в свои объятия. Его жизненная сила просочится в лес, став его частью. Теперь он и есть лес. Он повсюду вокруг тебя, когда ты здесь, просто не такой, каким ты его помнишь. Но он никогда не сможет вернуться к тебе. Он ушёл, моя дорогая.

Я делаю вдох, и мне кажется, что это первый по-настоящему глубокий вдох за последние двадцать месяцев. Это не тот ответ, на который я надеялась, и я знаю, что часть меня всегда будет выглядывать через кухонные окна в ожидании, когда папа появится за нашим порогом, но уже не нужно было всё время задаваться вопросом о том, что с ним случилось, где он, если я ему нужна и надо найти его, и это освобождает по-своему ужасным способом.

— Спасибо, — говорю я. — Я знаю, что не могу вернуть его, но… это помогает. Знать, что он всё ещё где-то здесь, в некотором роде. Может быть, даже присматривает за мной.

Агустус сжимает моё плечо.

— Так и есть, я это гарантирую.

Генри заключает меня в свои объятия. Шепчет:

— Я хотел найти его для тебя.

— Я знаю.

Я стою там ещё мгновение, вдыхая его, запоминая его запах, ощущение его рубашки на моей щеке. Затем я заставляю себя сделать шаг назад, потому что, если я