Любовь и бесчестье - Карен Рэнни

Вершины Северного нагорья уступили место холмам Перта, как если бы эта часть Шотландии была древнее и горы износились до кочек. Килмарин, гнездо Туллохов, находился на вершине самого высокого холма, и добраться до него было можно только по извилистой горной дороге. Прочная шотландская крепость из темно-красного кирпича, высотой в четыре этажа не выглядела гостеприимной.

— Коттедж бабушки находится немного в стороне от самого Килмарина, — сказала Элспет. — Бабушка не любила, когда кругом слишком много людей.

Она в смущении посмотрела на Монтгомери.

— Из ее коттеджа открывается отличный вид на дорогу. Как и из Килмарина, — добавила Элспет, поднимая глаза на замок. — Она известна тем, что швыряла сверху разные вещи на заблудившихся людей, по ошибке выбравших верхнюю дорогу.

— Наверное, лучше, если ты отправишься вперед, — предложила Вероника.

— О, она меня не узнает, — возразила с легкостью Элспет. — Ее зрение понемногу убывает.

Монтгомери посмотрел на девушку, и на его губах появилась легкая улыбка.

— Твоя бабушка напоминает мою тетю Мэдди.

Вероника вопросительно посмотрела на него.

— Она сестра моей матери, — пояснил он, — и имела обыкновение носить сорочку поверх одежды.

Вероника прижала руку к губам.

— Все в порядке. Просто она любила всех смешить. И приходила в восторг, шокируя моего отца. Помню, как однажды в детстве я видел его беснующимся, когда тетя Мэдди запустила живую курицу в его библиотеку.

— И что с ней случилось? — спросила Вероника и тотчас же пожалела о своем вопросе, потому что меньше всего ей хотелось снова повергать мужа в печаль.

Улыбка Монтгомери потускнела.

— Однажды она вывела лодку на середину реки и утопилась.

Вероника взяла его руку и переплела свои пальцы с его пальцами.

— Сожалею.

— Я приходил к ней на могилу и разговаривал с ней. И всегда у меня возникало чувство, будто она рядом и слышит меня. Это одна из причин, почему я тоскую по Виргинии.

— По могилам?

Он посмотрел на их переплетенные пальцы.

— По воспоминаниям.

— Воспоминания мы храним в сердце, — сказала Вероника тихо. — Как я храню память о родителях. Мои родители здесь, а не в той черной яме в земле.

Путешествие из Инвернесса заняло больше времени, чем Вероника предполагала. Они ехали ночью, но на полпути в Перт остановились у дороги и простояли там несколько часов. Она уснула, положив голову на плечо Монтгомери. На рассвете они прибыли в город и после завтрака предпочли отправиться к бабушке Элспет вместо того, чтобы остановиться в каком-нибудь из отелей.

Наемный экипаж с трудом преодолевал крутой подъем, и несколько раз Вероника хотела было передумать и вернуться в Донкастер-Холл. Но карета не смогла бы развернуться на столь узкой дороге, и оставалось только продолжать путь. Вероника крепко сжимала руку Монтгомери и старалась сосредоточиться на том, чтобы почувствовать настроение остальных пассажиров.

И Элспет и Роберт излучали удовлетворение. Их любовь друг к другу была полной и безусловной, простой и искренней. Она не сомневалась в том, что счастье Элспет, именно такое, как открыло ей зеркало Туллох Сгатхан, сбылось. А что угадывалось в Монтгомери? Как и всегда, Вероника ощущала бурю противоборствующих чувств: любопытство, облегчение и столь неожиданное счастье, что она невольно улыбнулась.

К общей радости, они теперь повернули на запад и некоторое время удалялись от крепости, пока наконец карета не остановилась.

Вероника смотрела на плато, ничуть не удивленная видом одинокого коттеджа посреди него. Вершина холма была будто срезана, а в центре него воздвигнут домик старой Мэри. Этот дом скорее походил не на коттедж, а на хижину, и ее вид напоминал перевернутую чашку. Стены вдавились внутрь, несомненно, из-за тяжести соломенной крыши.

Они вышли из кареты и медленно направились к дому, и по мере их приближения к нему Вероника насчитала не менее трех птичьих гнезд на соломенной кровле. Рыжая белка перебежала им дорогу, поднялась на задние лапки и сердито что-то залопотала, а потом скрылась.

— Я пойду вперед, ваша милость, если вы не против, — сказала Элспет. — Предупрежу бабушку, что к ней пожаловали гости.

Вероника кивнула. Элспет и Робби пошепталась, после чего тот вернулся в карету. У Монтгомери был такой вид, будто он охотно последовал бы его примеру, но передумал и остался на месте.

— Тебе не обязательно оставаться, — сказала Вероника.

Она не хотела делиться с мужем своей тайной беседой со старой Мэри. Она никогда не говорила ему о видении в зеркале и теперь не знала, как об этом рассказать.

Монтгомери не стал возражать, по-видимому, благодарный за то, что она избавила его от встречи с прорицательницей. А кем же еще могла быть эта старая Мэри? Она смотрела, как он удаляется. Но вместо того чтобы присоединиться к Робби, Монтгомери повернул налево и направился к соседнему холму.

— Леди Фэрфакс?

Вероника повернулась и увидела Элспет, выглядывавшую из двери.

— Бабушка ждет вас.

Вероника набрала в грудь воздуха и вошла в дом.

Монтгомери добрался до вершины соседнего холма, обращенного к Килмарину и его окрестностям. Он нуждался не столько в прогулке, сколько в уединении. От зрелища, открывавшегося с вершины холма, захватывало дух.

Холодное синее небо нависало над зелеными холмами, чью яркую зелень оттеняла река, переливавшаяся вдали серебром.

К Монтгомери взывала сила этой страны: строптивая природа и соответствующая ей натура здешних людей. Когда их постигало несчастье, они начинали все сызнова, покорные судьбе, но упрямые и несгибаемые.

Не следовало ли и ему поступать так же?

Монтгомери всегда считал, что должен вернуться в Гленигл, когда Кэролайн впервые написала ему. Ему следовало читать ее письмо между строк, тогда он понял бы ужасные обстоятельства и то, что она бьется из последних сил. Тогда он вернулся бы из Вашингтона, захватив с собой припасы. И возможно, его присутствие изменило бы судьбу родного дома.