Давай поженимся - Джон Апдайк

Любишь мой дом – люби меня.

Твой дом – это, собственно, ты. Тебе он дорог – вот что говорит твой дом. Тебе дороги многие мелочи.

У меня пошлый ум.

Нет: ты – как растение, у которого короткий период роста, и поэтому оно выпускает множество крошечных корней.

Это звучит трагически, Джерри.

Я вовсе не хотел, чтобы это звучало трагически. У каждого из нас свой период роста.

***

Облака, которые, по мнению Джерри, должны были принести грозу, начали, наоборот, таять, рассеиваться; однако, хотя был всего час дня, казалось, что летний день подходит к концу. Они поехали вчетвером не на Гринвудский пляж, где их обоих – Джерри и Салли – могли узнать, а на другой, несколькими милями дальше, где песчаная дуга была зажата с двух сторон нагромождениями полосатых камней. Несколько парусников испещряли Саунд, словно налипшие листья. Салли и Джерри отмахали по пляжу полумилю до дальних скал и уже шли назад, как вдруг он воскликнул:

– Господи! Красивее этого места я ничего не видел! – И волны, и белые гребешки на них, и желтые полосатые камни – все казалось ему озаренным каким-то божественным сиянием, а объяснялось это тем, что, шагая по пляжу, они приняли решение не вступать в брак. Или, вернее, Джерри дал ей понять, что они не поженятся.

Салли несколько раз молча быстро кивнула, потом вдруг резко вскинула голову, рассмеялась и заметила:

– Ну, скажу я тебе, Джерри, ты держался до последней минуты! – На свежем воздухе в лице ее прибавилось красок.

– Я сам этого до сих пор не знал, честное слово, не знал, – сказал он. И добавил:

– Я боялся потерять то единственное, что имеет значение.

– Куда все исчезло, Джерри?

– Да все по-прежнему тут. Глубоко запрятано. Но тут. – И, обиженный ее молчанием, добавил:

– Почему ты не борешься?

Она покачала головой, глядя вниз, на свои босые ноги, шагавшие по мокрому ребристому песку за извилистой линией высушенных солнцем водорослей, и сказала:

– Нет, Джерри, я не буду бороться. Не мне надо бороться. Бороться надо тебе.

Теодора все больше и больше отставала и теперь в отчаянии плюхнулась на мокрый песок. Дойдя до скал, взрослые повернули назад, и Джерри нес девочку до самой машины. Он с ужасом обнаружил, что тела их приноравливаются друг к другу и малышка с возрастающим доверием льнет к нему. Автомобилей на стоянке почти не было – совсем как в мае, и высокие дюны вновь обрели свою необжитую девственность. Когда они залезли в машину, Салли сказала:

– Поблагодарите милого дядю, дети, за то, что он свозил вас на пляж.

– Но мы так мало там были, – заныл Питер.

– Я свожу вас завтра еще раз, – сказала она.

Джерри отвез их домой и подождал внизу в холле, пока Салли сходила наверх и принесла из своего шкафа, из шляпной коробки, задвинутой подальше на полку, большой конверт а письмами, милыми забавными рисуночками, скверными стишками, – все это накопилось, как выбрасываемые морем водоросли, за долгие месяцы их связи и тщательно хранилось ею.

– По-моему, здесь – все, – сказала она. – Я всегда так боялась: вдруг Ричард их найдет.

– Если он все-таки решит довести развод до конца...

– Нет. Даже и не думай. Этого не произойдет.

– Эй...

– Не плачь. Мы же знали, что все кончится. Я, во всяком случае, знала.

– Извини, я просто не могу с тобой расстаться, не могу подойти к этой последней минуте. Теперь, когда ты уже не моя, вся былая любовь вернулась, нахлынула. Ты выглядишь – обалдеть можно.

– Пожалуйста, уходи. Ты же, по-моему, принял решение. Будь добрым с Руфью, не смей ее наказывать за то, что ты принял такое решение.

– А ты найдешь себе кого-нибудь другого?

– Нет. – Она произнесла это очень быстро. Она дотронулась до его щеки кончиками пальцев. – Никто другой не сможет дать мне... – она помедлила, подыскивая слова, и, найдя их, улыбнулась, – ...столько радости.

– Я никогда в жизни не чувствовал, что прав, – как бы это выразить, – только когда был с тобой. Я никогда не чувствовал себя дома – только когда был с тобой.

На лице Салли возникло выражение, какое появлялось у нее, когда люди, по ее мнению, устраивали “мелодраму”. Она пожала плечами и сказала:

– Я рада, что это был ты.

– Позвонишь мне, если я тебе понадоблюсь? Поговоришь со мной?

– Не думаю, нет. Это должен быть конец – раз и навсегда. Иначе люди решат, что мы совсем рехнулись. Спасибо тебе, Джерри.

Он хотел поцеловать ее, но она не далась.

В холле она повернулась к нему спиной прежде, чем он закрыл за собой дверь.

На дорожке он встретил Ричарда. Ричард взглянул на его лицо, на большой конверт у него в руке и сказал:

– Храбрости не хватило, а, Джерри? Джерри решил, что предстоит долгий разговор, и крепче сжал толстый конверт.

– Одно дело, – сказал он, – быть храбрым, когда речь идет о тебе самом, и совсем другое, когда речь идет о твоих детях.

– Угу, конечно, приятель Джерри, только об этом следовало подумать немного раньше. Но я заставлю тебя заплатить за все, дружище. Меня словно обухом ударило, а в нашем обществе принято расплачиваться за причиненную боль.

– Что ты с ней сделаешь?

Ричард закурил сигарету и впился взглядом в невидимую шахматную доску, на которой отважно рокировался его противник.

– Не знаю, Джерри, – сказал он, выпуская из угла рта дым и прикрыв от него один глаз – то ли слепой, то ли зрячий. – Я не спал, у меня не очень ясная голова.

– Она – твоя жена, – сказал Джерри. – Я провел с ней не один час, и все это время она считала себя твоей женой. И это твои дети, и это твой дом.

– Премного благодарен, – сказал Ричард. – Mucho gracias, senor <Премного благодарен, сеньор (исп.)>. – Он бросил едва начатую сигарету, раздавил ее в траве и вошел в свой дом, хлопнув дверью. Джерри стоял, застыв, как вор, и прислушивался. Дом молчал, воссоединение происходило молча, ни звука – только Цезарь царапал когтями гравий на дорожке, вернувшись после какой-то неспешной охоты в рощице к своему привычному укрытию в гараже.

Опустив верх своего “Меркурия”, Джерри ехал домой – свободный. В листве деревьев над его мчавшейся машиной было много багрянца и золота – рыжие пятна выскакивали из зелени и летели назад на фоне неба. Грозная Природа времен его детства, казалось, возродилась; в воздухе был привкус унижения и позора, но таков же, как ни странно, и вкус вечной жизни. Он обнаружил Джоффри и маленького Кан тинелли на заднем дворе – они пытались играть в бейсбол с помощью погнутой пластмассовой биты и мягкого мяча, и прежде, чем войти в дом, Джерри несколько раз бросил мяч сыну: эти мальчики – разновидности отринутого им “я” – были его ангелами-хранителями. Как хотелось ему, чтобы этот мирный миг длился вечно: стоять бы вот так на твердой осенней земле, видеть рядом маленькие грязные личики, смотрящие на тебя без осуждения, и читать на лице сынишки любовь и зависимость, а на лице соседского мальчика (что было еще убедительнее) – просто уважение к старшему, взрослому человеку. Но он не мог задерживаться – надо скорей бежать отсюда, скорее уединиться: у него работа. Он так и сказал миссис О. Она кивнула и извлекла из глубин своей грудной клетки воркующий звук, означавший покорность, надежду, что Руфь скоро вернется, и заверение в том, что с детьми все будет в порядке. Джерри поднялся наверх и надел пиджак к тем брюкам, которые с утра были на нем. В кухне он цветным карандашом нацарапал на обратной стороне счета за молоко: ВСЕ КОНЧЕНО. БУДЬ МОЕЙ. Подписался: Х.Х. И помчался в Нью-Йорк, тогда как основной послеполуденный поток машин мчался ему навстречу.