Семь ступеней в полной темноте - Павел Георгиевич Чагин

– Да как сказать? Каждая из них по-своему хороша, – уклончиво ответил он.

– А кто понравился больше? – не унималась она.

Арон задрал голову и всмотрелся в ее лицо. Но в нем не было ни упрека, ни сарказма, ни насмешки. Только легкая ироничная улыбка на губах.

– Аделина и Аста, – признался он искренне.

– Аста?! – Сольвейг рассмеялась. – А я больше склонялась к Фриде, или Агнете.

– О, нет… пить с ними это самоубийство. А вот Аста поразила меня. Прежде всего своей прямотой. Она отнюдь не глупа, ловит все на лету… и у нее чудовищные рефлексы! А еще удивила ее скромность во всем. И холодна она только внешне.

– Никогда не знала ее с этой стороны… но, наверное, тебе виднее. А что же Аделина?

– За ее грозным фасадом скрывается целое море заботы. Она без колебаний закроет каждого из вас своей грудью. Ну или прижмет к груди. В любом случае, это будет от души.

– Ты удивительно проницателен, – рассмеялась Сольвейг.

Наконец, Арон решился задать вопрос, ответ на который его больше всего беспокоил. Он прикрыл глаза, и выдержав длинную паузу спросил:

– Скажи, Сольвейг, а зачем вообще ты все это затеяла.

– Отец попросил. Еще немного, и ему самому пришлось бы сделать это. А возлежать с собственными дочерями, для короля последнее дело… – почти серьезно ответила она.

– Не верю ни единому слову, – отрезал он.

Сольвейг вздохнула удрученно и поняв, что от разговора не уйти, решила выдать все что на душу легло. В конце концов, если не ему, то кому же?

– Ты боишься, что во мне взыграет ревность? – прямо спросила она.

– Я как-то видел тебя в гневе, – напомнил он.

– Да, да… – согласилась Сольвейг, – Но тут другое. От части, я хотела помочь папе с мамой. Они давно хотят внуков. От части отблагодарить тебя, как следует, за все горести, что ты испытал. Ведь в твоей жизни женщины приносили лишь беды и разочарование, а мои сестры прекрасны…. Еще я хотела поделиться тобой, для того чтобы они хоть отчасти прочувствовали то, что прочувствовала я. Ведь ты уникален. Без шуток – ты ведь единственный в своем роде.

– Продолжай… – поддержал ее Арон, и тут же получил короткую затрещину.

– Ты не понял главное во всем этом. Поделившись тобой с сестрами, я хотела показать, что ты не должен зацикливаться на мне. Все что мог, ты для меня уже сделал, и я принимаю это с благодарностью. Ты не должен принадлежать только мне.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он задумчиво.

– На мне слишком много грехов, чтобы опускаться до мелочной ревности. Когда я держу сына в руках, то невольно задумываюсь, достойна ли? Ведь на них столько невинной крови…. Ты же, в состоянии изменить этот мир. Ты должен быть открыт для всех. Ты уже сделал нашу жизнь лучше. Продолжай в том же духе. Неси свет и надежду.

– Даже так…? – он тихо встал, потер лицо руками и посмотрел в окно. Небо уже совсем потемнело, но звезд еще не было видно. Закат светлой полосой окрашивал линию горизонта.

– На мне тоже не мало крови… – возразил кузнец задумчиво.

– Тебя, как и меня мучает совесть. До встречи с тобой я и не ведала о ее существовании… – усмехнулась Сольвейг.

– Да, есть такое, – эти муки кузнецу были хорошо знакомы.

– Так вот… так же, как и ты со своим племенем, я ищу искупления. И сделаю все, чтобы этого добиться. Ты не представляешь сколько боли я причинила родным людям за последние столетия. Когда я была в твоем доме все было совсем по-другому. Меня хотели поймать и казнить… Сейчас же все резко изменилось. Я до сих пор не верю, что такое возможно. Я не заслужила прощения.

– Пока не заслужила. Ты слишком глубоко копаешь, – улыбнулся Арон. – Попробуй начать все заново. Тебя любят, а все плохое забудется. Жизнь сложная штука, и порой даже мудрецы не могут разобрать что есть зло, а что благо. Если хочешь, чтобы тебя не обокрали – научись красть. Хочешь, чтобы не убили – стань и в этом лучшей. Хочешь, чтобы не обманули – умей лгать лучше всех. Это болезненный, а от того очень ценный опыт. Просто храни его и не дай другим сделать те же ошибки.

– Я… над этим подумаю. А сейчас я хочу, чтобы ты делал то, что считаешь нужным. Что бы ты ни делал, с моей стороны никогда не будет к тебе ревности, упрека или осуждения. Я всегда буду только на твоей стороне. Чего бы это ни стоило.

Она была так решительна, что кузнец невольно улыбнулся. Он, присел у колен Сольвейг и пристально взглянул в ее глаза. В них не было и тени сомнения. Он бережно убрал рыжие локоны с ее лица и поцеловал в губы. Почему-то вспомнились мудрые слова Аделины:

– Не нужно давать такую суровую клятву. Просто верь в меня, когда никто другой уже не будет верить. И тогда у меня будут силы чтобы двигать горы.

– Отец сказал, что они у тебя и так есть, – улыбнулась Сольвейг.

– Ему виднее, – Улыбнулся Арон загадочно.

– Ты, все же не отказывай во внимании моим сестрам, прошу тебя. Особенно Аделине. Похоже она прониклась к тебе после вчерашней ночи.

– Обещаю, – улыбнулся Арон. – Тут уже без вариантов.

– В каком смысле? – не поняла она.

– Она носит моего ребенка, – напомнил он.

– Ну да… – Сольвейг слегка покраснела.

В дверь тихонько постучали.

– Кто там? – негромко спросила Сольвейг.

На пороге показалась взволнованная Аделина.

– Ну вот, я же говорила, – усмехнулась Сольвейг.

– Прости сестренка, что так поздно. Тут Далия… В общем, на пару слов твоего… мужа.

Сольвейг устало подмигнула Арону и качнула головой в сторону двери. Арон слегка сжал ее руку и встал.

– Иди уже, недостойный муж, потом расскажешь, – поторопила Сольвейг настойчиво.

Арон повиновался. По встревоженному лицу Аделины, можно было предположить, что стряслось нечто невообразимое. По обыкновению, своему она схватила его за руку и потащила вдоль галереи, сквозь округлый зал, по направлению к крытому саду. Туда, где только на днях восстановили стеклянный купол. Вдалеке у мраморной балюстрады нервно переминалась с ноги на ногу Далия. При появлении Арона волнение ее только усилилось. Она не могла спокойно стоять на месте, не знала куда деть руки, а кончики крыльев предательски подрагивали. Арон почувствовал себя виноватым.

– Что стряслось? – тихо спросил он у Аделины, пока Далия еще не могла их слышать.

– Не знаю. Вцепилась в меня как умалишенная и потребовала,