Моя дорогая Роза - Ровена Коулман

– И не станешь притворяться, что боишься ветра?

– Но ведь это всего лишь ветер! – рассудительно засмеялась Мэдди и в подтверждение своих слов решительно махнула карандашом. Потом взглянула на Джона, и тот кивком подтвердил ее правоту.

– Ветер меня совсем не пугает! Скажу по секрету, – девочка широко распахнула глаза и взглянула чистосердечным взором на взрослых, – мне даже нравится ветер.

– Что ж, тогда все в порядке! Оставайся!

Кажется, ее дочь тоже вознамерилась начать новую жизнь, подумала про себя Роза.

В этот момент отворилась дверь из запасника, и в студию вошли двое мужчин. Они с трудом волокли два тяжеленных, тщательно упакованных полотна.

– Третье еще сохнет, вы говорите? – спросил у Джона тот, кто постарше.

– Через пару дней будет готово к транспортировке, – беззаботно отмахнулся от него Джон.

– Так лишний же рейс! – раздраженно бросил ему мужчина.

– Так и дополнительная оплата за него будет! Так сказать, двойной тариф! – спокойно возразил Джон, сохраняя полнейшую невозмутимость. – Совсем недурственно по нынешним-то временам. Молите Бога, чтобы Он и впредь подкидывал вам подобную работенку.

Роза сделала вид, что не слышала, как негромко ругнулся мужчина себе под нос уже у самых дверей, когда они с напарником, осторожно маневрируя в пространстве студии, вынесли наконец драгоценные полотна на улицу.

– А над чем ты сейчас работаешь? – поинтересовалась она у отца, заметив небольшой холст, уже готовый к работе. Точно таких же размеров холст Мэдди полностью замалевала вчера.

– Это личное, – коротко ответил Джон. – Обычно после выполнения очередного заказа я какое-то время рисую для себя. Это позволяет держать себя в форме и не сойти с ума.

– А что за сюжет? – Роза попыталась подойти поближе к мольберту.

Но Джон отрицательно замотал головой, давая понять, что он не хочет продолжать разговор на эту тему.

– Говорю же тебе! Это личное! Пока я не могу продемонстрировать тебе. Быть может, когда-нибудь, но только не сегодня.

Роза посмотрела через плечо на дочь. Мэдди уже приступила к раскрашиванию красками того эскиза, который она набросала карандашом на полотне. Сердце Розы заныло при виде дочери: она была настолько поглощена работой, так самозабвенно орудовала кистью, хлопая длинными ресницами в такт каждому своему художественному движению. Невозможно было не умилиться, глядя на нее.

– Можно тебя спросить кое о чем? – негромко спросила она отца. – Может быть, тебе и не понравится мой вопрос, но все же… Знаешь, когда я смотрю на Мэдди, когда вижу, как она всерьез трудится над своим очередным произведением, я понимаю, что, как ни странно, могу поговорить о ней только с тобой.

Джон согласно кивнул, но лицо его при этом стало ожесточенным, словно он уже знал, какой вопрос сейчас задаст ему дочь.

– Ты когда-нибудь вспоминаешь маму?

– Да! – ответил он просто, и в этом коротком ответе можно было расслышать и печаль, и горечь сожаления. – Я часто о ней думаю. И чем старше я становлюсь, тем чаще посещают меня мысли о ней. Вспоминаю, какой я увидел ее впервые, какой она была… Она была такой милой, такой разумной и полной света. На ее призывный свет, словно на огонь маяка, тянулись все. В сущности, она не мой тип женщины, и поначалу я пытался относиться к ней просто как к прелестной девушке, живущей со мной по соседству. Но невозможно было устоять перед ее очарованием, и я тоже устремился на ее огонь, как мотылек.

– Вообще-то сгорела в огне мама, а не ты! – возразила ему Роза печально. – Значит, это ты был огонь, а не она.

– Можно мне на улицу? – спросила у них Мэдди. – Я усядусь возле забора и буду рисовать гору. Обещаю, я буду сидеть только там. Мне хочется вспомнить ее точные очертания. Это станет заготовкой для следующей картины.

– Хорошо! – Роза вымучила из себя некое подобие улыбки. – Но от забора ни шагу! Понятно?

– Да! – крикнула в ответ Мэдди уже за дверью, даже не повернув головы в ее сторону.

– Твоя мать была похожа на изящную безделушку из тончайшего китайского фарфора, – Джон невольно улыбнулся своему витиеватому сравнению. – Такая хрупкая, такая нежная. Очень похожа на тебя. В ней была такая страсть, такая жажда жизни, что она буквально заряжала своей энергией всех вокруг, и хотелось жить полнее, радостнее, насыщеннее.

Отец отвернулся от Розы и стал сосредоточенно перебирать тюбики с краской.

– Знаешь, последнее время я вспоминаю ее особенно часто. Ты во многом похожа на свою мать.

– Не знаю, хорошо ли это! – задумчиво покачала головой Роза, не в силах скрыть горечь. Никуда не деться от грустных воспоминаний, когда начинаешь разматывать события прошлых лет вспять. Мама бездарно загубила свою жизнь, хотя ее вины в том не было. Она предпочла сосредоточиться на своих страданиях, и это был ее добровольный выбор. Такой, какой описал ее Джон, мать запомнилась Розе всего лишь по самым ранним годам детства. Но уже и тогда в ее характере стали проступать раздражительность, неуравновешенность, вечная борьба за мужчину, которому она отдала так много, а он постепенно стал утрачивать интерес к ней. Как отчаянно она старалась быть по-прежнему обольстительной, красивой, привлекательной в его глазах. И как, наверное, больно было ей осознавать, что, несмотря на все ее ухищрения, этот мужчина все равно от нее ускользает.

– Ты права! – мрачно согласился с дочерью Джон. – Это я разрушил ей жизнь. О чем глубоко сожалею и по сей день. Как жаль, что прозрение пришло ко мне так поздно и уже ничего нельзя было изменить.

– Вместо этого ты предпочел уйти из дому вместе с Тильдой.

– Я разлюбил твою мать много раньше, чем в моей жизни появилась Тильда. Признаюсь, я вообще утратил способность испытывать реальные чувства к кому бы то ни было. Так что дело отнюдь не в Тильде. И после нее было то же самое. Были ведь и другие женщины. Тильда была не первой и не последней в их череде. Просто ей одной удалось немного развеять алкогольные пары вокруг меня, вот я ее и заприметил на какое-то время, в отличие от остальных… любовниц. У Тильды сильная, упорная натура. Скорее всего, она надеялась сделать из меня человека, заставить меня покончить с пьянством.

Роза молча отвернулась, не в силах скрывать обуревающие ее чувства: злость, обида, боль и, как ни странно, облегчение от того, что отец наконец-то признал то, о чем она всегда догадывалась. Он один виноват во всем! Но почему-то это открытие не принесло ей особенного удовлетворения. Ей гораздо больше был по нраву такой отец, каким он был сегодня: спокойный, уравновешенный старик, который сразу же нашел подход к Мэдди и который, хоть и был в эти года таким субтильным, излучал силу. Не потому ли она чувствует себя в полной безопасности в его доме?

Скорее всего, новые откровения отца могут разрушить этот благостный образ. Что ж, придется принять правду такой, какая она есть, пусть нелицеприятной и даже обидной. Во всяком случае, зная правду, она не станет обольщаться насчет отца, как сделала это в свое время в отношении Ричарда. Джон такой, какой он есть: не лучше и не хуже.