Красные шипы - Рина Кент

— Эта киска моя, малышка. Ты вся моя. То, что я дал тебе пространство, не значит, что между нами все кончено.

Она хнычет, когда я облизываю ее губы, а затем засовываю язык в ее влажный рот. Я целую ее более яростно, более жадно. Я целую ее за все те разы, когда не целовал ее гребаные недели. Мой язык насилует ее, оставляя на нем синяки, соблазняя ее, пока она не целует меня в ответ. Пока ее поглаживания не встречаются с моими, и ее возбуждение не наполняет мою руку.

Ее пульс учащается под моими пальцами, становится неустойчивым и выходит из-под гребаного контроля.

Точно так же, как мой собственный.

Только одна женщина могла вызвать у меня такую реакцию, и это она.

Моя Наоми.

Открывается входная дверь, и мы оба замираем.

— Нао-тян, ты все еще не спишь? Я принесла китайскую еду.

Глаза Наоми расширяются, когда я откидываю голову назад, затем она одними губами произносит:

— Иди!

Мои губы кривятся в усмешке, но я не делаю движения, чтобы уйти.

— Нао-тян? — Голос ее матери становится ближе.

Наоми впивается пальцами в мой бок, глаза просят, умоляют.

— Уходи..

Я отрываюсь от нее одним быстрым движением, но не раньше, чем украду последний поцелуй с ее припухших губ.

— Это еще не конец, малышка.

ГЛАВА 36

Наоми

В ту ночь я не могла уснуть.

Все, о чем я могла думать, это о том, что, черт возьми, произошло и как я это допустила? Я все еще не могу простить Себастьяна за то, что он сделал. Я все еще не хочу, чтобы он возвращался.

Так почему, черт возьми, мое тело отреагировало таким постыдным образом?

Может быть, это потому, что физическое и эмоциональное в конце концов разделены.

Может быть, это потому, что я была сексуально неудовлетворена в течение нескольких недель и вымещала это на Акире в ядовитых письмах, которыми мы обменивались.

В любом случае, ничего из того, что произошло прошлой ночью, не должно было случиться.

Если бы моя мама не вошла, как далеко бы я позволила ему зайти?

Так или иначе, мне нужно избавиться от его влияния.

Либо это, либо бурлящее разочарование возьмет надо мной верх. Это и мамин рак — это слишком много, чтобы с этим справиться.

Может быть, именно поэтому я сломалась и приняла Люси обратно, на испытательный срок, как я ей и сказала. В любом случае, мы оба изгои, и она фактически совершила социальное самоубийство, пойдя против Брианны. Даже Прескотт больше не смотрит в ее сторону. Мы с Рейной тоже каким-то образом сблизились.

Я знаю. Сумасшедшая.

Так что теперь мы трое вроде как друзья, или коллеги, или что-то в этом роде, но мы не настолько близки, чтобы я могла рассказать им все о маме.

Она держала это в секрете от совета директоров до последней минуты и попросила меня ничего не говорить в обмен на совместную поездку.

Кроме того, я не полностью доверяю Рейне и Люси. С этими двумя потребуется время.

Я никогда бы не подумала, что мы с Рейной сможем сблизиться, но вот мы здесь. Я думаю, это все из-за ее потери памяти. Как будто жестокая, мстительная Рейна ушла, и на ее место пришла совершенно другая, честная девушка.

Тот, кто заботится и отчитывает Брианну. Та, которая ненавидит свои прошлые поступки всякий раз, когда ей о них напоминают.

Тот факт, что ее жених Ашер вернулся, может иметь к этому какое-то отношение.

Тот самый Ашер, который является одним из самых близких друзей Себастьяна.

Мой монстр доставал меня при каждом удобном случае, загонял в угол и блокировал выходы. Он присылает мне сообщения и рассказывает о себе и обо мне. Он все еще верит, что мы есть, хотя я в тысячный раз повторила, что между нами все кончено.

Перестань думать о нем, Наоми.

Я повторяю это в своей голове снова и снова, и все же я оказываюсь в лесу в сумерках.

На скале, если быть более точной.

Мои руки безвольно лежат по бокам, когда я смотрю на грязь, покрывающую его, в то время как послеполуденное солнце отбрасывает оранжевые оттенки на деревья.

Должно быть, он совсем забыл об этом месте.

Чего я ожидала? Что он устроит алтарь, на котором обычно толкал меня и трахал?

Это еще не конец, детка. От звука его зловещего голоса в моей голове по рукам пробегает холодок.

Я внутренне качаю головой, когда издевательский звук покидает меня.

Что я вообще здесь делаю? Я должена пойти и приставать к маме с просьбой уйти с работы и отдохнуть.

Такое ощущение, что она действительно приближает дату своей смерти с такой скоростью, с какой идет.

Я уважаю каждое ее желание, так что самое меньшее, что она может сделать, это уделить мне свое время.

Или то, что от него осталось.

У меня болит в груди от этого напоминания, и я ненадолго закрываю глаза, чтобы прогнать его.

Последние пару недель я только и делала, что старалась сделать так, чтобы ей было хорошо. Я даже отказалась от поисков своего отца на неопределенный срок.

И я не шутила. Если он причинил ей боль, предал ее, я не заинтересована в знакомстве с ним. Как и мама, я точно знаю, что значит отдавать кому-то всего себя, быть наивно искренним, просто чтобы получить удар в спину от единственного человека, которого я считала самым близким мне.

Мама сказала, что я уже встречала своего отца, и я не помню, но она отказалась разглашать что-либо еще. Я пропустила это мимо ушей только потому, что тема, казалось, беспокоила ее.

Я собираюсь развернуться и уйти, когда что-то шуршит напротив меня.

Этого не могло быть… Мой пульс колотится в горле, когда я прищуриваюсь. В кустах ничего не видно, но я знаю, что там кто-то есть.

Ожидая…

Скрываясь…

Себастьян следил за мной из кампуса? Это возможно, учитывая то, как его аквамариновые глаза обещали хаос, когда мы тренировались напротив друг друга.

Мои ноги так и чешутся пробежаться, и я знаю, я просто знаю, что если я все-таки побегу, то не остановлюсь.

И он тоже не будет.

Если он погонится за мной, мы просто провалимся обратно в ту черную дыру, из которой я отчаянно пытался выбраться, но безуспешно.

Несмотря на все горькие эмоции, принять поспешное решение в моем мозгу