Темное искушение - Даниэль Лори

Он щелкнул пальцем по верху одного из моих носков до бедра, рыча:

— Эти гребаные носки, Мила.

Он немного потянул один из них и укусил под ней плоть, отчего меня охватила горячая дрожь.

Жар его глаз согрел мою плоть, боль внутри снова ожила и запульсировала. Мне становилось все теплее, и это чувство было прервано холодной волной застенчивости, когда я поняла его намерение.

— Подожди, — выпалила я и попыталась вырваться из его хватки, но, как обычно, она не поддалась. Взгляд, который поднялся на мое лицо, был горячим и с безмолвным вопросом. — У меня кровь.

Мое тело напряглось в его руках, готовое вырваться из неловкой ситуации.

Его сухое выражение лица говорило, что он не понимает, что я пытаюсь сказать.

Я растерялась от того, что мне даже пришлось это объяснять.

— Это… отвратительно.

Прошла секунда, и я подумала, что он хочет рассмеяться, но юмор был сдержан силой его взгляда.

— Как бы мне этого ни хотелось, в тебе нет ничего отвратительного.

Тепло, которое хлынуло мне в лицо, было поглощено огнем, когда он направился прямо к боли вокруг моего отверстия, обводя его языком. Давление немного обжигало, но жар его рта ослабил его и послал всплеск удовольствия к пальцам ног.

Прерывисто дыша, мои бедра раскрылись на следующем круге его языка, который он затем скользнул внутрь. Моя голова откинулась назад, стон сорвался с моих губ.

— Твою мать, котенок. Dazhe tvoya kiska na vkus kak klubnika.[98]

Я поняла суть заявления, учитывая упоминание слов «киска» и «клубника». Грязный Русский отодвинул все оговорки на второй план. Упершись одной рукой в диван, я запустила другую ему в волосы. Провела ногтями по его голове и почувствовала, как по спине пробежала дрожь.

Он игнорировал мой клитор, и каждый его поцелуй заставлял его пульсировать в предвкушении. Каждый раз, когда он приближался к тому месту, где я хотела его видеть, я двигала бедрами, заставляя его приблизиться, но он только притягивал свой рот к моему отверстию, которое он успокаивал с безраздельным вниманием.

Огонь кипел под моей кожей, посылая жар в каждую клеточку внутри. Мое дыхание ускорилось до небольшого количества воздуха, и давление в сердцевине начало нагреваться, расти и пузыриться. Его язык скользнул вверх, так близко к моему клитору, что я задрожала, умирая от желания.

— Пожалуйста, — взмолилась я, мои пальцы сжались в его волосах.

— Nyet.

Ронан знал, что это отправит меня за грань. Я хотела пожаловаться, что это не из-за него, но у меня не нашлось слов, чтобы сделать это — и я не хотела, чтобы это прекратилось.

Скользнув грубой ладонью вверх по моему животу, он сжал грудь в своей руке. Я разочарованно выдохнула, когда боль внутри нарастала, отчаянно желая быть заполненной.

— Больше.

Каким-то образом он понял, что мне нужно, и скользнул двумя пальцами внутрь меня, сразу же надавив на место, которое заставило мои глаза закатиться. Жар его взгляда согрел мое лицо, в груди заурчал стон.

— Eta kiska byla sozdana dlya trakha.[99]

Нарастающее давление, звук его голоса — все это было слишком. Последний толчок, который отправил меня через край, был его скольжение языком по моему клитору и сосание. Жар вырвался наружу, распространяясь по позвоночнику, как пламя и шипя внутри, прежде чем успокоиться до томного гула. Моя сердцевина пульсировала вокруг его пальцев. Клитор стал таким чувствительным, что я попыталась слабо оттолкнуть его голову, но он не торопился останавливаться.

После этого я задрожала повсюду, тишина овладевала мной и погружала в насыщенную темноту. Я не знала, сколько времени прошло, прежде чем он поднял меня и отнес в мою комнату, но я точно знала, что заснула прежде, чем моя голова коснулась подушки.

Глава 32

Ронан

Xanthophobia — страх желтого цвета.

Темнота окутала комнату тенью, хотя золотистый отблеск окружал спящую Милу, как ореол. Странное свечение могло быть игрой света, но ночь была безлунной, а это означало, что никакого гребаного света не было. С чувством досады я понял, что мне нужно проверить зрение.

Мой взгляд сузился, скользнув вниз по ее телу — от щеки, лежащей на занавесе длинных светлых волос, к неглубокому дыханию, вырывающемуся из приоткрытых губ, к подъему и падению ее грудей, и полоске видимой кожи, которая тянулась к ее пупку. Вид был влажным сном художника; девушка слишком безупречна, чтобы быть реальной.

Мне захотелось дать ей пощечину.

Эта мысль была единственным объяснением легкой дрожи в моих руках. Я сунул их в карманы, не уверенный в странной реакции, учитывая, что у меня сжалось горло в отвращение при мысли о том, чтобы действительно довести дело до конца. Хотя вколоть немного здравого смысла в Милу может пойти ей на пользу. Может, тогда она не будет извиняться перед мужчинами, которые похитили и унизили ее. Или заснуть в их объятиях после того, как они грубо лишили ее девственности.

Я не должен был принимать ее так близко к сердцу, даже веря, что она не девственница. Мне особенно не следовало продолжать трахать ее после того, как я узнал правду, не в силах найти в себе силы остановиться прямо сейчас. Моя совесть устроила вечеринку — с чаем, печеньем и жалкими сдувающимися воздушными шариками. Это было чертовски ужасно. Особенно потому, что я все еще ощущал ее вкус во рту, чувствовал ее пальцы в своих волосах и слышал звук ее хриплых стонов. Все это проникло под мою кожу, поселив что-то тяжелое в груди. Это было похоже на… рак.

Когда она вздрогнула во сне, я машинально шагнул вперед, чтобы прикрыть ее, но остановил себя, разочарованно пробормотав:

— Господи Иисусе.

Проведя рукой по губам, я понял, что Мила была такой же заразной, как и ее мать. Она явно плохо влияла на мое здоровье. Мерцание, которое мои глаза нарисовали на ее коже, внезапно стало ясным: это был предупреждающий знак возле бассейна, пылающего радиоактивными отходами.

Мне нужно от нее избавиться.

Эта мысль была перетягиванием каната внутри; конфликт, который напряг мои мышцы, натягивая и дергая каждое сухожилие. Честная часть меня говорила, что Миле здесь не место. Хотя другая часть всплыла на поверхность, сказав, что я лишил ее девственности. Она была моей.

Первой женщиной, которая поставила меня на колени за последние десять лет, была, по-видимому, она, и все, о чем я сожалел, так это