Любовь длиною в жизнь - Калли Харт

Он такой легкий. Может быть, этот свернутый сверток ткани — не то, что я ищу. Но Корали была всего на четвертом с половиной месяце беременности. Ребенок едва успел бы сформироваться. И уж, конечно, весил бы не так уж много. И по прошествии всего этого времени…

Я думаю о том, чтобы открыть ткань. Но это так чертовски жутко. Я просто не могу этого сделать. Мой ребенок, кем бы он ни был, уже очень давно находится в состоянии покоя. Было бы неправильно, если бы я нарушил этот покой. Это разобьет мне сердце. И кроме того, когда я осторожно переворачиваю сверток в руках, я вижу что-то отчетливое, что дает мне понять, что это то, что я ищу — выцветшие, грязные очертания Синей птицы.

Мне кажется, что кто-то держит меня за горло, не давая дышать. Я, бл*дь, не могу поверить, что это происходит. Это слишком сюрреалистично, слишком ужасно. Слишком больно. Опустившись на землю, я прижимаю к себе тонкий пучок волокон, держа его обеими руками, и всхлипываю. Я, бл*дь, рыдаю, пока мое горло не хрипнет, а глаза перестают видеть.

Корали

Остаюсь у Фрайдей. Это странно, но знание того, что Каллан находится через дорогу, дает мне некоторое утешение. Я провела слишком много времени здесь, в Порт-Ройале, пытаясь убежать от него, быть как можно дальше от него, но теперь, когда рассказала ему все, все изменилось. Я хочу быть с ним. Мне нужно быть с ним. Хочу, чтобы меня простили. Но в глубине души думаю, что уже слишком поздно.

За окном спальни темно, когда Фрайдей врывается в крошечную гостевую комнату в задней части дома и будит меня.

— Корали. Корали, дитя. Немедленно поднимайся и вылезай из постели.

Я моргаю, пытаясь понять, где нахожусь.

— Что? Сколько времени? Все в порядке?

Фрайдей всегда казалась здоровой, как лошадь, но на самом деле ей уже далеко за восемьдесят. И она действительно не любит принимать лекарства от диабета. На мгновение я впадаю в панику, думая, что с ней что-то не так.

Ее глаза выпучены, белки видны, когда она отчаянно трясет меня на кровати.

— Что я сказала, дитя? Вставай и вылезай из постели сию же секунду. Что-то происходит на другой стороне улицы. Что-то плохое.

Я сразу же перестаю беспокоиться о диабете Фрайдей и начинаю дико беспокоиться о Каллане в старом доме его матери, который мог каким-то образом пострадать. Есть все шансы, что он напился, бушевал внутри, упал с лестницы и сломал свою дурацкую шею. Вылезаю из кровати и несусь по коридору, ныряя вокруг внушительных размеров Фрайдей, пытаясь выбраться на улицу. На мне одна из ее огромных ночных рубашек. Как только я рывком открываю входную дверь и выбегаю на крыльцо, сильный порыв теплого ветра подхватывает ткань, заставляя ее вздыматься вокруг меня в море белого хлопка. Позади меня Фрайдей пыхтит и ворчит, неуклюже спускаясь по лестнице. Через дорогу, на другой стороне дороги, мой старый дом заживо пожирает огонь.

Высокие столбы дыма поднимаются вверх, сердитые и серые на фоне темно-синего ночного неба над головой. Красные, оранжевые и белые пальцы пламени лижут окна, стекла которых разбиты вдребезги, позволяя аду подниматься подобно жидкому свету, бросая вызов гравитации, поднимаясь к звездам.

— Черт возьми.

— Все как и должно быть, — соглашается Фрайдей, стоя рядом со мной. Волосы собраны в бигуди и плотно прижаты к голове. Огонь отбрасывает оранжевый отблеск на кожу, отражаясь в озерах ее глаз. — Похоже, ад не был удовлетворен его телом, — говорит она. — Он пришел и забрал дом твоего отца тоже.

Я делаю один единственный шаг на лужайку перед домом с открытым ртом, пытаясь понять, что же могло произойти, чтобы мой дом детства каким-то образом оказался в огне. А потом я вижу темный силуэт кого-то, стоящего перед этим местом, темную фигуру на фоне хаоса и света, и я точно знаю, что случилось.

Каллан.

Случился Каллан Кросс.

Я спотыкаюсь на потрескавшемся асфальте, мои ноги босые, ночная рубашка Фрайдей все еще колышется вокруг меня, как парус. Ворота с лязгом захлопываются за моей спиной, и я впервые за двенадцать лет ступаю во двор. Каллан слышит — его плечи слегка напрягаются от звенящего металлического эха, разносящегося по пустынной улице.

Но он не оборачивается. Каллан продолжает смотреть на огонь, не сводя глаз с открытой входной двери и порожденного им безумия.

— Это должно было случиться, — шепчет он. — Ты не сердишься, — он говорит это как утверждение, просто на случай, если я подумываю рассердиться на него.

Однако я не собираюсь этого делать. Я ошеломленно стою рядом с ним, глядя на происходящее разрушение здания, где я мучилась столько лет.

Это необузданно и прекрасно, дико и ошеломляюще одновременно.

Я не могу сдержать слез. Лицо Каллана испачкано сажей и его собственными слезами. Он похож на дикого зверя. Отдаленный. Потерянный. Боль распространяется по всему телу, сжигает меня от низа живота до сердца, горла, рук, ног, везде. У меня болит душа. Это одновременно и больно, и освобождает. Боже, я понятия не имела, насколько свободной могу себя чувствовать до этого момента.

Дом никогда не был проблемой. Это был лишь фон для насилия и издевательств. Но теперь, когда он горит, стонет и раскалывается, разваливается на части, балки и стены рушатся внутри, мне кажется, что я действительно и по-настоящему свободна. Понятия не имею, как это могло случиться, но это правда.

Я вздрагиваю, когда Каллан берет меня за руку. Когда я ковыляла сюда, ноги не работали должным образом, ум был охвачен изумлением, и мне в голову пришла мысль, что Каллан, возможно, поджег это место в качестве акта гнева по отношению ко мне. Как злой акт мести, поскольку выручка от продажи дома должна была перейти ко мне.

Но нет... я вижу, когда поворачиваюсь и смотрю ему в глаза, что это не имеет ко мне никакого отношения. Дело в горе, в преодолении боли. В возвращении себе контроля.

— Я должна была это сделать, — шепчу я. — Нужно было сделать это давным-давно.

— Ты не могла, — говорит Каллан. Его рука слегка сжимает мою, а затем он притягивает меня ближе, чтобы обнять за плечи. — Ты выросла в насилии, но твоя душа не жаждет его, Синяя птица. Несмотря ни на