Клятва дьявола - М. Джеймс

— Я знаю, что ты тоже это чувствовала в Бостоне. Эту связь между нами. Я знаю, что ты думала обо мне, гадала, чего я хочу...

— Прекрати! — Слово звучит громче, чем я хотела, и эхом разносится по идеально убранной кухне. — Ты не имеешь права так поступать. Ты не имеешь права преследовать меня, заманивать в ловушку, а потом говорить, что так и должно быть. Это не любовь. Это...

— Что же тогда это такое? — Он подходит ко мне ближе, крадучись. — Что это, Мара?

— Это одержимость. Это контроль. Это...

— Это неизбежность. — Он понижает голос, его акцент становится резким и хрипловатым, в его голосе звучит абсолютная уверенность. — Ты почувствовала это в тот момент, когда мы встретились. Я увидел это в твоих глазах, в том, как ты смотрела на меня. Как будто ты что-то узнала. Как будто ты ждала меня.

— Я не...

— Это так. Так и есть. Ты просто боишься в этом признаться.

Я хочу возразить, хочу сказать ему, что он не прав, хочу закричать, что он заблуждается, что он опасен и что всё это неправильно. Но слова застревают у меня в горле, потому что часть меня — та предательская, саморазрушительная часть — знает, что он не совсем неправ.

Я действительно что-то почувствовала в Бостоне. Я думала о нём. И прошлой ночью я поцеловала его первой.

— Как тебя зовут на самом деле? — Спрашиваю я, меняя тему, потому что не могу продолжать этот разговор. — Тебя правда зовут Илья Соколов?

Он мгновение изучает меня, затем медленно кивает. Это имя мне ничего не говорит.

— Я должна знать, кто ты?

— Наверное, нет. Я не часть твоего мира, или, по крайней мере, я им являюсь только тогда, когда это необходимо. — Он берет свою кружку с кофе и делает глоток. — Но теперь ты часть моего. И я сделаю всё возможное, чтобы ты была в безопасности. Даже если ты возненавидишь меня за это.

— Я действительно ненавижу тебя. — Это звучит неубедительно даже для меня.

— Нет, это не так. Ты ненавидишь то, что хочешь меня.

Он прав, и за это я его тоже ненавижу. Ненавижу за то, что он видит меня насквозь, за то, что понимает меня так, как я сама не понимаю. Я ненавижу его за то, что он был прав насчёт связи между нами, насчёт того, что я чувствовала в Бостоне, насчёт того, что какую-то больную, извращённую часть меня тянет к нему, несмотря ни на что.

— Я хочу уйти, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Я хочу домой.

— Ты не можешь. Пока нет.

— Ты не можешь держать меня здесь против моей воли. Это незаконно. Это...

Он смеётся — мрачным, глубоким, скрипучим звуком.

— Мара, я столько всего сделал противозаконного, что не смог бы сосчитать, даже если бы мы стояли здесь часами. Для меня это не имеет значения.

— Я никогда этого не пойму. Я никогда не смирюсь...

— Смиришься. — Он ставит чашку с кофе и подходит ближе, а я отступаю, пока не упираюсь в столешницу. — Ты поймёшь, что твоё место здесь. Со мной. Под моей защитой. В моём доме.

— Это не мой дом.

— Будет твоим.

Уверенность в его голосе пугает меня. Не потому, что я думаю, что он ошибается, а потому, что боюсь, что он может оказаться прав. Отчасти я даже могу себе это представить. Я почти вижу ту версию реальности, в которой всё это имеет смысл, где моё место здесь, где мой дом.

Это пугает меня больше всего на свете.

— Я этого не сделаю, — в отчаянии бросаю я. — Я не надену эту одежду, я не приму твою щедрость, твою защиту или как ты там это называешь. Я не...

Он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо, и я вздрагиваю, когда его пальцы касаются моей щеки.

— В конце концов ты перестанешь сопротивляться. Ты поймёшь, что я тебе не враг, Мара. Я единственный человек в мире, который видит тебя такой, какая ты есть.

Я отталкиваю его, отодвигаюсь подальше и снова дрожу всем телом.

— Держись от меня подальше.

— Я не могу этого сделать. Теперь ты в моём доме.

— Тогда я останусь в комнате для гостей. Я закрою дверь. Я...

— Замок не помешает мне войти, если я захочу. — Он говорит это небрежно, как будто это вообще не имеет значения. — Но я этого не сделаю. Только если ты сама меня об этом не попросишь.

— Я никогда не попрошу тебя об этом.

— Посмотрим.

От уверенности в его голосе мне хочется закричать. Или заплакать. Или и то, и другое. Вместо этого я разворачиваюсь и ухожу, оставив нетронутый кофе, оставив его стоять на своей идеальной кухне с идеальным видом и идеальной уверенностью в том, что я в конце концов сломаюсь.

Я не сломаюсь. Я не доставлю ему такого удовольствия.

Больше никогда.

Остаток утра я провожу, исследуя пентхаус, стараясь не попадаться на глаза Илье и пытаясь найти выход. Входная дверь заперта на какую-то электронную систему, принцип работы которой мне непонятен. Окна не открываются — по крайней мере, те, к которым у меня есть доступ. Он упоминал бассейн и джакузи, но они находятся на крыше высотки. Единственный выход — прыгнуть и разбиться насмерть, но я пока не готова.

Я в ловушке. Я в полной, абсолютной ловушке.

Осознание этого должно было бы повергнуть меня в панику, но вместо этого я чувствую странное оцепенение. Теперь это моя реальность. Этот пентхаус, этот мужчина, эта безвыходная ситуация. Я могу бороться с этим, могу злиться, но это ничего не изменит.

Я здесь и не могу уйти.

И какая-то часть меня — та больная, извращённая часть, которая поцеловала его прошлой ночью, хочет знать, каково это — перестать сопротивляться. Поддаться тому, что происходит между нами, позволить ему заботиться обо мне, как он и обещал.

Какая-то часть меня хочет, чтобы он меня не отпускал.

Чтобы я не была его пленницей.

Чтобы он не преследовал меня.

Чтобы это не была самая дерьмовая ситуация в моей жизни.

И я ненавижу себя за это.

ГЛАВА 20

ИЛЬЯ

Терпение никогда не было моей сильной стороной. Я построил свою империю, беря то, что хотел, и тогда, когда хотел. В моём мире нерешительность — одна из многих слабостей, которые могут быть у человека, а слабость — это смерть. Но, наблюдая за тем, как Мара мечется по