Наследство Пенмаров - Сьюзан Ховач

Мама тоже нервничала, когда они с папой приехали провожать нас на станцию, и на секунду, в панике, я подумал, что ей так же не хочется, чтобы я уезжал, как и мне. Но потом она улыбнулась, и я решил, что она совсем не нервничает, а просто возбуждена и счастлива, что я стою на пороге нового приключения.

— Только подумай, как хорошо, что с тобой будет Уильям, — сказала она, — и как весело будет общаться с мальчиками твоего возраста после уроков один на один с викарием! Конечно, я очень, очень буду по тебе скучать, — тут она остановилась, чтобы поцеловать меня, — но я, как всегда, буду приезжать в школу во время каждых коротких каникул и буду отмечать дни, чтобы время шло быстрее.

Мысль о том, что я буду видеть ее на каждых каникулах, невероятно меня ободрила. Мне даже удалось произнести заинтересованным тоном:

— А когда будут короткие каникулы? Долго ждать?

— В начале ноября, — сказала мама, а папа сразу добавил: — Мы с мамой оба приедем и проведем выходные в Брайтоне.

2

Брайтон.

Поначалу он мне понравился. После неуверенных первых дней, после нескольких ужасных первых ночей, какие бывают у любого новенького маленького мальчика, мне в школе понравилось, но, несмотря на это, мне все равно было приятно уехать из Роттингдина с мамой и папой на три дня в Брайтон.

— Брайтон — замечательный город, — сказал папа. — Там есть на что посмотреть.

Величественный, элегантный Брайтон с его великолепной эспланадой, домами времен регентства, дворцом, словно явившимся из снов, ряды антикварных лавок, роскошные гостиницы с видом на море! Мы восхищались всем, от белых утесов, расположенных ближе к Роттингдину, до гладкой, зеленой возвышенности Саут-Даунс, поднимавшейся в направлении к лощине «Овраг дьявола». Красивый, большой Брайтон! Как нам повезло, думали мы, что мы учимся в школе рядом с таким ярким и неповторимым прибрежным городом!

Папа снял апартаменты в самой большой, самой великолепной гостинице, а вечером в субботу мы спустились в гостиничный ресторан поужинать.

Мы съели одно блюдо. Это был луковый суп, очень вкусный. Мы заказали следующее блюдо и ждали рыбу.

— Папа, — сказал я, — а Георг Четвертый был хорошим или плохим королем?

Он улыбнулся:

— Адриан, когда-нибудь ты поймешь, что в мире нет ничего просто белого или просто черного. Нельзя делить людей на…

Он остановился.

— Да, но, папа… — начал я и тоже замолчал.

Мама мертвенно побледнела. Они оба смотрели мне за спину. Я развернулся, очень напуганный, чтобы посмотреть, что их так ужасно шокировало, но там не было никого, кроме женщины и мальчика примерно моего возраста.

Потом я заметил, что женщина смотрит на папу и маму с таким же выражением ужаса на лице. Я увидел, как мальчик начал дергать ее за рукав и заговорил, а потом опять повернулся к нам. На долю секунды наши взгляды встретились. Его глаза были ледяными, враждебными и блестели от чувства, которое можно было определить либо как злость, или страх, или просто негодование. У него были светлые волосы, светлее даже, чем у мамы, он был крепко сбит, что сразу напомнило мне школьного задиру. Пока я смотрел на него, завороженный, женщина пошла прочь. Она была высокой, наверное, немного старше мамы и на ней было платье кричащих цветов, или, может быть, мне они показались кричащими, потому что мама любила одеваться в простые платья пастельных тонов. У нее были волосы цвета светлого золота, очень затейливо уложенные, и ледяные глаза, которые я уже заметил у мальчика.

Официант засуетился вокруг нее, как мошка, привлеченная ярким пламенем.

— Кто это? — спросил я слишком громко. — Кто она?

Никто не ответил на мой вопрос. Женщина повернулась и быстро вышла из комнаты, а мальчик побежал за ней, пытаясь схватить ее за рукав, словно тоже просил объяснений.

Папа встал.

Мы все сразу на него посмотрели. Но он нас даже не заметил. Он вышел из-за стола, словно под влиянием тех чар, о которых я так часто читал в любимых сказках. Голос у меня в голове заговорил: «И злая ведьма заколдовала прекрасного принца и заточила его в своем дворце на тысячу лет…»

— Марк, — сказала мама, — Марк.

К своему ужасу, я увидел, что она страшно расстроена. Я повернулся, уже очень напуганный, к Уильяму, но он был так же напуган, как и я.

— Папа! — Я вскочил и побежал за ним. — Папа, не уходи! Не оставляй нас!

Он остановился, посмотрел на меня сверху вниз. Потом посмотрел через плечо на маму.

Вернулся к нашему столу.

— Роза, — сказал он, — ты понимаешь. Мне нужно с ней поговорить. Мы уезжаем сегодня же.

Мама кивнула. Она словно не могла говорить.

— Я недолго. Оставайся с мальчиками здесь и постарайтесь доесть ужин.

Она снова кивнула и взяла рыбный нож, словно рыба уже перед ней стояла.

— Да, Марк. Конечно.

Он ушел. Мы остались одни. Мама старалась не плакать. Страх мешался у меня со злостью, и я думал: он сделал ее несчастной. Он не должен был так делать.

Официант принес рыбу. Секунду мы на нее смотрели.

— Пожалуйста, ешьте, — сказала мама тем быстрым голосом, каким она обычно говорила при расставании на станциях. — Пожалуйста, мои дорогие. А то остынет.

Я посмотрел на Уильяма. Он оттолкнул тарелку, поэтому я оттолкнул свою.

— Мама, — сказал Уильям. — Пожалуйста, скажи нам. Кто…

— Уильям, мне очень жаль, но я не могу. Я знаю, это глупо, но я просто не могу об этом говорить. Спроси у папы.

Я спросил тихим дрожащим голосом:

— Это плохо?

— Да, — сказала мама, — но не надо бояться. Совсем не надо бояться. Папа все объяснит, когда вернется.

После этого мы замолчали. Мы просто сидели и ждали папу. Когда официант подошел, чтобы забрать наши тарелки, мама, с нашего согласия, отменила остальной заказ.

— Потом можно будет заказать еду в номер, — сказала она, — если мы проголодаемся.

Мы все ждали папу. Мы ждали его долго.

— Давайте пойдем посидим в гостиной, — сказал я, неловко ерзая на стуле с высокой спинкой.

— Нет, — сказала мама, — папа велел сидеть здесь, и мы будем сидеть здесь, пока он не вернется.

Мы все ждали.

Наконец Уильям неожиданно сказал:

— Вот он.

Я развернулся. Он медленно, не спеша, шел по направлению к нам, и я заметил, когда он взглянул в нашу сторону, что он смотрит не на маму, а на нас. Лицо его было очень бледным, а на щеке были две красные царапины, словно он сильно поцарапал себя ногтями.

— Ну, — сказал он, — все устроилось. — Потом сказал маме, не глядя на нее: — Извини, Роза. Мне очень жаль.