Мечта для нас - Тилли Коул

Кромвель

Две недели спустя…

Я вернулся в общежитие затемно, зашел в комнату и задернул занавески. Истон снова валялся на кровати, а при моем появлении натянул на голову одеяло.

– Кром, какого черта?

Я подошел к нему и потянул одеяло на себя. Истон резко сел. От него разило алкоголем. Я только что вернулся от Бонни, но не сомневался: Истон тоже только что пришел.

– Вставай. Мне нужна твоя помощь, – заявил я, скрещивая руки на груди. На мольберте снова была недописанная картина в черно-серых тонах. Бог мне свидетель, я все понимал. Я видел, что Истон страдает: изо дня в день он ходил как потерянный.

Когда он заходил проведать Бонни, то неизменно улыбался, хотя было очевидно, что ей стало хуже. Она все реже появлялась в университете, у нее так ослабли ноги, что приходилось передвигаться на кресле-каталке, и ей было так трудно дышать, что каждый день нужно было использовать кислородную маску. Понимая, что происходит, я чувствовал, что и сам медленно умираю. Мне хотелось пронзительно кричать, когда я видел в ее глазах решимость. Теперь, когда Бонни брала меня за руку и сжимала изо всех сил… ее самое крепкое пожатие было легче перышка.

Истон день ото дня становился мрачнее и замыкался в себе, но Бонни нуждалась в нем. Черт, я и сам в нем нуждался. Он понимал нас как никто другой. Возвращаясь в нашу комнату в общежитии, он орошал темной краской одно полотно за другим или просто напивался до беспамятства.

– Помоги перетащить вещи в мою машину. – Истон приоткрыл один глаз. Я потер затылок, чувствуя, как трудно стало дышать. Каждую секунду я боялся, что вот-вот сорвусь. – Хочу отвезти ей инструменты.

Истон помрачнел, я услышал, как он втянул в себя воздух. Он понял, что все это значит. Бонни больше не сможет посещать занятия в университете. Она теперь вообще мало что сможет делать.

– Пожалуйста, Истон.

Я знал, он услышит предательскую хрипотцу в моем голосе.

Брат Бонни встал, молча оделся и вслед за мной двинулся к музыкальным классам. Льюис разрешил мне заниматься с Бонни на дому, и мы делали это, но теперь она могла только лежать в кровати и слушать. При попытке взять скрипку инструмент выпадал из рук девушки, а когда она садилась за пианино, ее распухшие пальцы не слушались. И, что самое ужасное, она не могла больше играть на гитаре, ее любимом инструменте.

А ее голос, ее очаровательный, фиолетово-синий голос… звучал все тише, так что она могла только шептать, дыхание стало слабым, и ей было трудно петь. Это было невыносимо. Каждый день она упорно пела. Я лежал рядом с ней на кровати, а она пела. Изо дня в день насыщенный фиолетово-синий становился все бледнее и бледнее, пока не превратился в лиловый, а потом совсем выцвел.

Загрузив в машину инструменты, мы отправились к дому Бонни. Истон молчал, словно набрал в рот воды, и всю дорогу смотрел в окно. Я тоже помалкивал, потому что мне нечего было ему сказать. А что тут скажешь? Мы все ждали звонка, день за днем. Мы ждали, что позвонят из больницы и сообщат, что появился донор.

«Паллиативная помощь» – так недавно объяснила мне миссис Фаррадей. Теперь Бонни официально получала паллиативную помощь. Каждый день к ней приходила медсестра, и я видел в глазах Бонни унижение, страстное желание подняться с кровати и ходить, петь, играть.

Быть здоровой.

Мы остановились перед домом Фаррадеев, а Истон все таращился в окно.

– Ты как? – спросил я.

Истон повернулся и посмотрел на меня совершенно пустыми глазами.

– Давай занесем инструменты в комнату сестры.