В любви и на войне - Лиз Тренау

* * *

Громкий стук в дверь гаража заставил их обоих подпрыгнуть. Страх снова скрутил желудок бедной Марты. Кто их предал? Конечно, не Фредди и не Руби. Но кто еще знал, что они здесь? Не та ли милая девушка Джинджер?

Снова раздался стук.

– Кто это? – крикнула Марта, стараясь, чтобы голос звучал грубо, как мужской.

– Это я, Фредди, – послышался в ответ знакомый голос. – Я вернулся. Снова свалился на вашу голову.

Она достала фонарик и выбралась из машины, чтобы открыть дверь.

Дождь уже прекратился. Фредди держал в руке кувшин, завернутый в полотенце, и две эмалированные кружки.

– Горячий шоколад, – сказал он, краснея. Потом достал из-за пазухи буханку хлеба и большой кусок сыра, завернутый в пергаментную бумагу. Вручив продукты Марте, он повернулся и поднял ведро с водой, от которой в сыром стылом воздухе поднимался пар. – Это чтобы умыться, – объяснил он, вынув из кармана маленький кусочек мыла.

Марта поманила его рукой, приглашая войти, – после молитвы, которую они с сыном произнесли, она не испытывала неловкости в его присутствии.

– Заходите, – сказала она.

– Нет, не думаю, – покачал он головой.

– Заходите, – настаивала она, и Фредди нехотя подчинился.

Марта снова зажгла свечи, и они сели друг напротив друга, освещаемые их теплым золотистым светом. Женщина разлила густой ароматный напиток по кружкам и протянула одну из них Фредди. Он заколебался, но она жестами показала, что они с Отто будут пить из одной чашки.

– Prost! – произнесла она типичный немецкий тост за здоровье присутствующих, звякнув своей кружкой о его, и сделала большой глоток. – Вкусно.

– У вас есть горячий шоколад в Германии? – спросил Фредди.

– Не во время войны.

Они неловко помолчали, смущенно улыбаясь друг другу. Потом она снова попыталась завязать разговор:

– У вас есть дети?

– Двое. Мальчик немного младше Отто, около семи лет, наверное. – Он показал ей пять пальцев, потом сжал кулак и показал еще два. – Мы назвали его Джеком. А девочке, Элси, ей… – он нахмурился, показал рукой пять пальцев, потом сжал, снова разогнул еще три, и еще один. – Девять.

Женщина слышала, с какой нежностью он говорил о детях, и ломала голову, почему он все еще в Бельгии, – прошло уже столько месяцев после войны. Она с надеждой подумала, что очень скоро он сможет вернуться домой, к детям. Он этого заслуживает, и детям нужен отец. Но это было слишком сложно объяснить, учитывая тот скудный запас английских слов, который у нее имелся, поэтому она лишь молча пожелала ему удачи.

Фредди осушил чашку и собрался уходить. Но затем, словно вспомнив о чем-то, потянулся к своему внутреннему карману и вытащил что-то маленькое и серебристое. Марта вздрогнула, подумав на мгновение, что это пистолет.

Он приложил губную гармошку – вот что это было – к губам и начал играть какую-то до боли знакомую мелодию. Немецкую песенку Lieb Vaterland, «Милое Отечество». Слезы навернулись на глаза. Какой неуместной она сейчас казалась, эта задорная маршевая песня, когда-то наполнявшая душу энтузиазмом и надеждой на будущее своей новой, процветающей и могущественной отчизны. Сегодня, в берлинских кафе, эту мелодию можно было бы спеть как ироничный, скорбный реквием по их потерянной молодости в разрушенной и разоренной стране.

– Нет, нет, – сказала она, останавливая его. – Сыграйте английскую.

Он начал другую мелодию, отбивая бойкий ритм ногой по деревянному полу. Удержаться было почти невозможно; они с Отто присоединились, постукивая ногами в такт вместе с ним. Фредди убрал гармошку от губ и запел: