Кассиопея - Ханна Ким

– Что одно, что другое, – едва не рычит Мингю, проходя мимо и нарочно задевая плечом. – Все одна хуйня.

У него напротив сердца извивается желание просто исчезнуть. Просто уйти в никуда, как делал всегда, слиться с вереницей уходящих дней и стать лишь сомнительным воспоминанием. О нем помнят немногие, и лишь единицы держат цветные расплывшиеся картинки с его участием поближе к сердцу. Мингю достаточно и этого. Мингю больше не нужно. Мингю не хочет барахтаться в тине чужих сомнений. Ему бы уйти только, правда. Уйти, не оборачиваться, не разбираться.

Сбегают многие. Каждый – по-своему.

У Мингю это «по-своему» глотку подпирает молчанием и скребется изнутри. Так больно скребется, что откашляться хочется, выплюнуть, а потом заорать. Потому что не по-своему.

– Нет, – хватает его за локоть Чонхо. И черт его поймет, к чему и о чем это «нет» вообще.

– Я устал, – дергается Мингю вперед, – хочу поспать.

– Ты можешь просто выслушать меня? – на повышенных тонах спрашивают его, а он замирает в удивлении. Смотрит на Чонхо так, словно не видел никогда до этого. Хмурит брови до глубоких ломаных морщин на лбу, одергивает рубашку и поправляет рукава, за которые всем так нравится хвататься.

– Вперед.

– Когда я проснулся в десятом часу вечера, – Чонхо проверяет показатели кондиционера с безразличным лицом, – я подумал, что мне все приснилось. Этот обмен, эти две прошедшие недели… что мне ты приснился. – Он глядит на Мингю темными глазами, и тот против воли ежится, хочет отмахнуться от взгляда этого. – Мне показалось, что я все выдумал.

Он раздувает ноздри, идет внутрь квартиры, складывая руки на груди. Не хочет совсем начинать задумываться над сказанным.

– Мне страшно стало, – произносит Чонхо за его спиной.

Мингю оборачивается. Теряет уже давно потерянное, вонзается острыми ломанными мыслями вовнутрь себя.

– Ты… ты совсем сцепление с реальностью потерял? – неверяще спрашивает он. – Какое страшно? Ты о чем вообще? У тебя самый близкий друг черт знает где, а ты говоришь мне, что тебе страшно стало от того, что показалось, будто… – Мингю проглатывает оставшиеся слова, растворить их в себе хочет, но не выходит – он кружат по накатанной внутри.

– Просто больше никогда, – Чонхо смотрит ему в глаза, – так не делай, – повторяет во второй раз.

– Я не делай? – сужает глаза Мингю. – Позволь напомнить, что ты первый начал. А потом в лицо мне плюнул, что не можешь смотреть на меня.

– И ты побежал жаловаться Тэёну? – У Чонхо краснеет лицо – от злости, без сомнений.

– Да при чем здесь Тэён? Он, блядь, самый адекватный в этом мире. И даже не спорь со мной, ты и так это прекрасно знаешь. Всегда знал. Но тебе же важнее свою жопу прикрыть, чем признать очевидное. – Еще немного, и начнется не просто война, а атомная война, после которой не выживет никто. – Что сейчас происходит, объясни мне, будь добр, а? Я отношения даже со своей девушкой в универе не выяснял, но почему-то делаю это сейчас с тобой. Ты чего доебался до меня? Хотел побыть один – я дал тебе это, а теперь вот опять. – Мингю едва не сплевывает прямо на пол, но удерживается.

Чонхо смотрит на него все с таким же красным лицом, дышит медленно и глубоко – наверняка чтобы успокоиться и не начать орать в ответ.

– Скажи, – просит он, – тебя что разозлило больше всего? То, что я ушел, оставив тебя одного, или то, что я ушел, так и не поцеловав тебя?

У Мингю от неожиданности вся злость мыльным пузырем лопается. На смену приходит звон в голове, который от одного уха к другому переходит, туда-сюда. Он, так и не моргнув ни разу, медленно разворачивается и идет на балкон; подумал бы, что стоит на кухне покурить и больше не соваться на эту территорию, но звон в башке за него решает – он мысли перекрикивает, он перекрывает все вообще.

(Только у окна он понимает, что звенят цепи – по рукам и ногам.)

Мингю не реагирует никак, когда Чонхо встает на балконе рядом с ним. Он вообще ни на что не реагирует – ни на руки дрожащие, которые едва ли позволяют прикурить со второй попытки, ни на все тот же звон цепей в голове, ни на собственное звонко колотящееся сердце, которое никак не соответствует полному отсутствию целостных мыслей в голове. Потому что разорвало их, мысли эти, – по кускам. Они покрошились в мусор какой-то, который не вымести даже, забили тромбами все кровотоки. И ни одну из них по ошметкам не собрать. Да и нужно ли. Мингю нравится, когда пусто и без мыслей.

(Вранье.)

– Мне стало страшно, – тихо повторяет свои недавние слова Чонхо, а Мингю чувствует, что тот взглядом ему в щеку упирается, – по многим причинам. Страшно, что тебя в моей жизни не было. Страшно, что я просил тебя не уходить, но в то же время понимал, что ты все равно уйдешь. Страшно, что потом я осознал, почему хочу, чтобы ты остался. Страшно, что… все это – оно никому не нужно. Ни тебе, ни мне.

Мингю затягивается, прикрывая глаза, чтобы спрятаться от яркой Сеульской башни вдали и взгляда Чонхо, скользящего по коже сожалением. Ему бы помолчать. Ему бы побыть одному тоже. Потому что нет. Нет, нет-

нет.

– Что «это»? – Голос хрипит и звучит задушенным.

– Это.

Чонхо забирает из его рук недокуренную сигарету, тушит ее о пепельницу под растерянным взглядом Мингю. Разворачивается обратно и в глаза заглядывает. Мингю там многое видит, но больше всего – страх, который никак не вяжется с тем, насколько решительно Чонхо кладет ладонь на его затылок, наклоняясь вперед.

Мингю ничего не успевает подумать – отворачивается прежде, чем случается то, чему он даже в мыслях не позволял жить. Чужое дыхание щекочет щеку, сползает вниз к шее и будто в петлю заворачивается. Чонхо тихо смеется и упирается лбом в его висок.

У Мингю перед глазами – темно-фиолетовое небо. У Мингю перед глазами – пять мигающих звезд, которым он уже давно дал имя сам. У него перед глазами его собственный мир, который в одно мгновение стал совсем другим, но почему-то оказался еще ближе. И он тонет в ярком свечении Сеульской башни, которой уже давно пора заткнуться, потому что для него это слишком.

У Мингю перед глазами – темно-фиолетовое небо,