Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

— Вода есть? В горле сухо, — шепчу я.

Он тут же откупоривает бутылку и протягивает мне. Я выпиваю почти пол-литра, жадно, до боли в горле, и шумно выдыхаю. Мозг начинает работать, подбрасывая новые вопросы.

— Зачем было сбегать, если он живой? Можно было дать на него показания.

— И нарваться на обвинение. Тебя же он не пытался изнасиловать, а свидетелей нет. Не пытался?

— Да Господи, нет! Что ты привязался?

— Так чего ты хочешь, Оля? Не торопись, подумай.

«Пулю тебе в висок и амнезию для себя», — проносится в голове. Но вслух я говорю другое, чувствуя, как желудок сводит от пустоты:

— Есть. Я хочу есть.

Рустам неожиданно запрокидывает голову и смеется — искренне, раскатисто, как умеет только он.

— Блин, а почему мне показалось, что ты сейчас скажешь «пулю в висок»?

— Потому что ты псих, Рустам, и я не знаю, что у тебя в голове. А умирать я точно не хочу. Поэтому еда.

Когда мы останавливаемся возле придорожного кафе, Рустам достает из моего чемодана белье, джинсы и кофту. Отдает мне.

Одежда кажется чужой, а вместо ботинок мне приходится надеть резиновые тапочки. Вид у меня тот еще: мокрая после душа голова, огромная кофта и шлепанцы. В таком виде мы идем в придорожное кафе — низкое здание с неоновой вывеской, окруженное фурами.

— Ты решил поехать обратно на машине? — спрашиваю я, щурясь от резкого света ламп.

— Я и в Питер так приехал.

— Почему? — я рассматриваю витрины с едой, пока он следует за мной по пятам, как тень. Он набирает на поднос гору еды: суп, второе, салат и даже пышную булочку. Удивительно, как это всё в него влезет.

— Не люблю летать.

— Высоты боишься? — я иронично приподнимаю бровь.

— Тебя это смешит? — усмехается Рустам. Я наконец нахожу какой-то сэндвич.

— Так нельзя питаться, Оль.

— Убийца и насильник рассказывает мне о правильном питании. Остановите землю, я сойду.

Рустам оплачивает наш завтрак и подталкивает меня к столу в углу. Мы едим молча, только иногда ловим взгляды друг друга. Его глаза постоянно следят за моими руками, за тем, как я жую, как дышу.

— Почему ты не убил меня после тюрьмы? Ведь это я тебя посадила.

— Олька, я сказал, что твое место рядом со мной. Это не вяжется с убийством, только если мы не планируем наплодить армию зомби.

Я невольно прыскаю со смеху, и капли сока падают на пластиковый стол. Рустам тут же берет салфетку и методично всё вытирает. Его движения точные и спокойные.

— Я не буду с тобой. Ни до смерти, ни после.

— Поэтому в самый критичный момент своей жизни позвонила именно мне?

— Потому что у тебя наверняка есть опыт в таких делах.

— У твоего Сладенького тоже, — в его голосе проскальзывает яд.

— Он далеко.

— И тем не менее.

— Ты издеваешься?

— Всегда. Но сейчас хочу, чтобы ты снова перестала врать самой себе. Почему ты позвонила мне?

Я открываю рот, чтобы снова вылить на него всё свое презрение, назвать подонком, но вдруг сдуваюсь. Вспоминаю ту панику в кровавой комнате хостела. Холод, тишину и безнадежность.

— Ты бы не осуждал. Помог бы… может быть, потребовал бы очередную мерзкую плату, но никогда бы не осуждал.

Рустам понимает меня по-своему — или делает вид. Он накрывает ладонью мое колено. Я от неожиданности дергаюсь, ударяясь второй ногой об стол. Больно.

— Но это никак не связано с чувствами к тебе. Их нет.

— Ладно, — он спокойно убирает руку и уносит наши подносы.

Остаток пути я сплю без задних ног. Просыпаюсь только тогда, когда яркое солнце начинает бить по глазам. Москва. Мы уже в моем районе. В салоне негромко играет музыка, водитель уверенно лавирует в потоке машин. Рустам спит, запрокинув голову на спинку сиденья. Сейчас он кажется почти беззащитным — черты лица разгладились, нет этой вечной хищной усмешки. У меня есть всего пара минут, чтобы посмотреть на него настоящего.

Но он просыпается мгновенно, стоит машине притормозить.

— Почти приехали. Ой, сейчас бы в ванную. И чтобы спинку кто-нибудь потер…

Машина останавливается у моего подъезда. Двери щелкают. Водитель идет за моей сумкой, а я сижу в оцепенении, пытаясь понять, в чем подвох.

— И что, даже минет взамен не попросишь?

— А тебе хочется мне отсосать? Я вообще не против, — он усмехается, глядя мне прямо в глаза.

— Ты же знаешь, о чем я. Ты меня отмазал, домой отвез и ничего взамен не попросишь? Не верю.

— Все, что мне было нужно, я от тебя уже получил.

— И все?

— И все.

Я не могу в это поверить, но всё же берусь за ручку двери.

— Если хочешь… — раздается у меня за спиной. Ну конечно. Вот она, ловушка. — Если хочешь, приходи в эту пятницу посмотреть, как меня будут бить.

— Эмм… у тебя новый фетиш? Теперь ты мазохист?

— Буду участвовать в боях. Люблю косточки размять, а ты удовольствие получишь.

— Мне насилие никогда удовольствие не доставляло, — я уже хочу выйти, но Рустам вдруг хватает меня за растрепанные волосы, запрокидывает голову и ведет губами по шее. Горячее дыхание, колючая щетина… по всему телу пробегает стадо мурашек.

— Вранье. Я помню несколько раз, когда насилие очень быстро довело тебя до оргазма.

Я замираю, перестав дышать. Сердце колотится в ребра. Когда он отпускает меня, я резко выдыхаю и буквально вылетаю из машины. Хватаю сумку и вбегаю в подъезд, прижимаясь спиной к холодной стене. Дыхание частое, рваное. В висках всё еще долбит та самая музыка, которая играла, когда Рустам брал меня — жестко, на грани. И он прав, сука. Я кончала как безумная, захлебываясь в этом коктейле из боли и страсти.

Но это в прошлом. Я ни за что не приду смотреть этот бой. Лучше уеду к матери. А еще лучше — снова из города. Куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого человека, который знает обо мне слишком много.

Глава 74

Я возвращаюсь домой, но чувство такое, будто зашла в чужую квартиру. Теперь здесь всё не моё: чужие стены, чужая мебель, даже я сама — какая-то посторонняя.

Минут пять я просто стою у порога и балуюсь со светом. Включаю, выключаю. Щелк — тьма, щелк — мертвенно-белый свет ламп.

Пытаюсь прийти в себя, пытаюсь осознать: я наконец дома, я в безопасности. Только вот в голове набатом бьет мысль: я нигде и никогда больше