Сжигая запреты - Елена Тодорова

– Причина простая, Марин, – выдаю не громко и не тихо. Как получается, так и говорю, не стараясь в этот момент спрятать эмоции от кого-то из окружающих, так или иначе близких мне людей. – Причина простая – ты у меня одна. Больше на этом уровне никого. Я должен был тебя защитить. Иначе не мог.

Она стискивает крепче. Вздыхает, ощутимо перестраивая какие-то сугубо внутренние процессы. Замирает.

Заводится мотор. И, наконец, машина медленно трогается с места.

– Домой, – шепчет Маринка, а я мысленно вторю ей.

47

Изо всех сил!

© Даниил Шатохин

Горю. Люблю. Дорожу.

Сильно-сильно.

Спеть? Что тебе спеть, родной? Только не Арию. Даже не проси… Что? Неожиданно. Ну, не знаю… Это очень романтично и нежно, Данечка. Спою, конечно. Слушай. Слушай только меня, родной. Я так сильно тебя… Тебя одного, Данечка.

Не знаю, откуда в мой сон вплетается этот шепот, но я точно знаю, кому он принадлежит. Маринка звучит так отдаленно, будто где-то за стеной находится. Себя я и вовсе не слышу. Да и не чувствую, чтобы говорил. Кажется, я только формирую мысли, а она их каким-то удивительным образом улавливает и отвечает.

Поет так же тихо. Но настолько мелодично, красиво и умиротворяюще… Волшебно. Мое дыхание выравнивается, сердцебиение замедляется, мозг прекращает кипеть, и я проваливаюсь в желаемую темноту, восстанавливать критически израсходованные силы.

Выныриваю много часов спустя. И совсем не удивляюсь, увидев Марину рядом. Рассматривая ее, сохраняю неподвижность, пока она не вскидывает взгляд. Мурлыканье Чаруши мягко обрывается. На розовых губах расцветает самая ванильная в моей жизни улыбка. Откладывая тетрадь на стол, она запрыгает на кровать. Я перевожу дыхание и смещаюсь, освобождая место. Обнимаю, едва устраивается мне под бок.

– Привет, – шепчет Марина.

– Привет, – сипло отзываюсь я.

– Выспался?

Прочищая горло, прислушиваюсь к медленно пробуждающемуся организму.

– Кажется, да.

– Супер, – улыбается шире. – А то я по тебе уже тосковала, – прижимается губами к моим губам.

И я, прикрывая глаза, на долгое мгновение задерживаю дыхание, чтобы, когда она отпрянет, потянуться за ней и вдохнуть во весь объем легких ее запах.

– Не верю, что ты могла заскучать, Марин, – пытаюсь шутить, но по факту ни тон, ни лицо веселья не выражают.

Неудивительно, конечно.

А вот Чарушина улыбается. Умница.

– Я не сказала, что скучала здесь, Дань! Я сказала, что тосковала по тебе! Исключительно по тебе!

Этот звонкий голос, эти горящие глаза, этот шальной задор – все вместе заставляют-таки мои губы растянуться.

– Наверное, и правда, много времени прошло, – выдыхаю значительно легче.

– Шестнадцать часов.

– Охренеть…

Резко сажусь, но вскочить с кровати не успеваю. Маринка преграждает путь и скользит рукой по моему предплечью. Переплетая наши пальцы, заглядывает мне в глаза.

– Переломы рук и ног. Девять треснутых ребер. Разрывы трех селезенок, двух почек, печени, двух легких, двенадцатиперстной кишки, мочевого пузыря… – перечисляет неспешно и достаточно хладнокровно, как я догадываюсь, общие травмы всех троих подонков. – А у тебя руки целые. Костяшки не сбиты. Только синяки на ребрах ладоней. Как так?

Сглатываю и отвожу взгляд.

– Знаешь же, как. Зачем спрашиваешь?

– Да. И это знаю. Просто хочется, чтобы ты больше делился.

– Постараюсь, – выдыхаю и поднимаюсь.

– Парочку приемов покажешь, ниндзя? – прилетает уже в спину.

– Нет, – отсекаю действительно резко. – Это не тема для шуток, Марин.

Оборачиваясь, задерживаю на ней суровый взгляд. Она под ним слегка краснеет.

– В целях самообороны, Дань…

Вздыхая, словно физически на вес принимаю этот ответ. Страшно даже думать о том, что ей может снова грозить опасность. Но на самом деле страховки нет ни у кого. Держаться непрерывно рядом возможности не будет никогда. Это нереально.

– Ладно. Как-нибудь покажу, Марин, – выношу решение, осознавая, что она станет первым, но не последним человеком, которого я возьмусь обучать. Не последним, потому как дочь наша будет второй. – Приготовь мне, пожалуйста, какую-нибудь одежду. Освежусь и поеду в отделение.

– Угу… Конечно.

Когда я выхожу из ванной, Маринка со всей ответственностью подает мне не только наглаженные брюки и рубашку, но даже белье и носки. А еще – галстук и пиджак.

– Это лишнее, – не сдержавшись, кривлю губы. – Накину кожанку, и хватит.

– Ладно.

Полагая, что операм пригодится вся имеющая у меня информация, подхватываю со стола ноутбук.

– Дань… – выдыхает Чарушина, снова перекрывая мне дорогу и прижимаясь к моей груди. – Может, мне поехать с тобой? Нужна поддержка?

– Нет, Марин… Я бы не хотел, чтобы ты ехала, – говорю, как есть. Оградить хочу. Хватит того, что ей пришлось рассказать все отцу и брату. Ради меня ведь решилась. Я же понимаю, как трудно это для нее было. – Только может быть такое, что твои показания тоже будут нужны для дела… Я узнаю и, если что, приглашу кого-то из спецов к нам.

Основное расследование, должно быть, развернут вокруг той девушки, которую эти ублюдки держали взаперти. Но в таких случаях обычно собирают все, что можно наскрести.

Ладно я, меня пусть хоть наизнанку выворачивают. Я и за нанесение тяжких телесных, и за покушение на убийство готов ответить по всем статьям. Но Маринка… Мать вашу, вот как ее от этого оградить теперь?! Она же беременная. Да и вообще! Сколько можно вариться в этой темноте?! Не хочу, чтобы она опять погружалась.

– Я уже дала показания, – признается Чарушина тихо. – Папа так и сделал – попросил следователя приехать к нам.

Внутри меня словно огромная снежная лавина сходит. С шумом до боли обмораживает плоть и с неимоверной силой тянет меня куда-то вниз под землю.

Все, что я могу сделать – прижать Маринку свободной рукой.

– Как ты? – выдыхаю ей в висок.

– Нормально, – отвечает вроде как спокойно, но паузу после этого выдерживает приличную. – Сергей Николаевич заверил, что их закроют на пожизненное. Там девушка была, когда ты пришел к ним… Представляешь? – в этот момент голос срывается на дрожь. – И до этого… Я первая, скорее всего… Неудавшееся развлечение… А потом были еще, и они их тащили домой, чтобы никто не помешал уже… Представляешь?..

– Хватит, Марин, – обнимая ее, едва сдерживаю стон.