Жена Альфы - Клара Моррис

Глава 57. Чужие руки

На десятый день моего заточения я объявила войну подушкам. Их было пять. Все невероятно дорогие, из гипоаллергенной памяти какого-то космического пеноматериала, но абсолютно бесполезные. Они не держали форму, съезжали, а когда я пыталась соорудить из них крепость для поддержки спины и живота, вся конструкция с грохотом рушилась посреди ночи, будя не только меня, но и, как я подозревала, его на посту в кресле.

Утром, после очередного такого обвала, я в ярости сбросила все пять подушек на пол и уставилась на них, как на личных врагов.

— Ненавижу! — проворчала я в пустоту. Ирина, вносившая завтрак, лишь подняла бровь.

— Прикажете унести, Лианна?

— Унесите и сожгите, — буркнула я, садясь за стол с видом мученицы.

Виктор пришел вечером как обычно. Его взгляд, совершающий ежевечерний обход моей персоны, задержался на кровати. На ней лежала одна-единственная, жалкая стандартная подушка.

— Где остальные? — спросил он, садясь.

— Отправила в нокаут. Бесполезное стадо, — отрезала я, намазывая масло на хлеб с преувеличенным вниманием.

Он не ответил. Но я видела, как его взгляд еще раз оценивающе скользнул по ложу, будто он мысленно составлял отчет об изменении в обстановке.

На следующее утро, когда я проснулась, на кресле у окна лежала… подушка. Но не такая, как раньше. Она была другой формы — длинная, как валик, из плотной, упругой пены, обтянутая прохладным шелком. Рядом с ней лежала брошюрка с картинками. Я открыла. На первой странице была схема: беременная женщина, лежащая на боку, с этой самой подушкой, аккуратно подложенной под живот и зажатой между коленей. Аннотация гласила: «Ортопедическая подушка для беременных. Снимает нагрузку с поясницы, предотвращает отеки, обеспечивает правильное положение во сне».

Она не появилась на кровати. Она лежала рядом. Как предложение. Как инструмент. Как будто он говорил: «Вот решение твоей проблемы. Используй его, если сочтешь рациональным».

Я потрогала ее. Она была идеальной. Той самой, о которой я мечтала в свои бессонные ночи, но даже не знала, что такая существует. Я молча, с внутренним сарказмом, последовала инструкции. И… о чудо. Давление в спине ослабло. Тело наконец обрело точку опоры.

Когда он пришел вечером, я уже лежала в кровати, устроившись с новым аксессуаром. Его взгляд задержался на мне на секунду дольше, и в уголке его рта — мне показалось — дрогнуло что-то вроде удовлетворения. Не личного. Скорее, удовлетворения инженера, чье техническое решение сработало.

— Ну что? — спросил он, наливая воду. — «Стадо» лучше?

— Эта единица… адекватна, — сдалась я, не в силах врать об облегчении, которое испытывало мое тело.

На этом его забота не закончилась. Она стала проявляться в странных, почти невидимых мелочах.

Я как-то вполголоса пожаловалась Ирине, что от искусственного света в столовой устают глаза. На следующий день освещение стало мягче, теплее, а над моим местом за столом появилась маленькая, стильная лампа с приглушенным светом.

Я случайно обронила за завтраком, что тосты слишком сухие. Больше их не подавали. Вместо них появились мягкие, воздушные круассаны и домашний зерновой хлеб.

Это был не язык цветов или комплиментов. Это был язык решенных проблем. Он выявлял «неисправность» (мой дискомфорт, мою мелкую нужду) и тихо, эффективно её устранял. Мне даже не нужно было просить. Достаточно было просто существовать и иногда ронять жалобу в пространство. Он подбирал её, как сверхчувствительный радар, и действовал.

Однажды вечером я устроила «контрольную проверку». Мы сидели в тишине, и я, глядя в окно на летящий снег, сказала:

— Скучно.

Он поднял глаза от планшета.

— Что именно?

— Все. Однообразие. Белый парк, белые стены, бесшумные люди. Хочу цвета.

— Какого? — спросил он без колебаний, как будто я попросила передать соль.

— Желтого. Солнечного. Горчичного, например.

Он кивнул и вернулся к планшету. Я внутренне усмехнулась. Принесет, наверное, лимон к ужину.

Но на следующее утро, войдя в гостиную часть своих апартаментов, я замерла. На диване лежал плед. Не серый, не бежевый. А глубокого, теплого, горчичного цвета. Из самой мягкой шерсти. Рядом на столике стояла небольшая ваза с ветками жасмина (откуда он зимой?!), а на подоконник кто-то поставил три керамических горшка с ярко-желтыми примулами.

Это было не просто решение. Это было сообщение. «Ты сказала — я сделал. Ты захотела цвета — вот цвет. В разных проявлениях». И это сообщение было куда красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я слушаю. Я слышу не только проблемы, но и твои капризы. И у меня достаточно власти и ресурсов, чтобы превратить твои капризы в реальность».

Я подошла, взяла плед. Он был невероятно мягким. Прижала к щеке. Пахло не им, не домом, а просто чистотой и шерстью. Это был лучший, самый безупречный плед в моей жизни. И он был здесь, в моей тюрьме. Подарок от тюремщика.

Вечером он пришел и сразу же, еще не садясь, спросил:

— Цвета достаточно?

Я смотрела на него, и во рту было горько от понимания.

— Да, — тихо сказала я. — Спасибо. Это… идеально.

— Хорошо, — кивнул он, как будто поставил галочку в невидимом списке. Но в его глазах, когда он скользнул взглядом по пледу, в который я была закутана, было нечто вроде… одобрения. Будто он не только решил задачу, но и получил эстетическое удовольствие от того, как его решение вписалось в интерьер и в мою позу.

Именно тогда я поняла страшную правду. Он не просто обеспечивал мои потребности. Он изучал меня через них. Каждая убранная подушка, каждый новый оттенок, каждая смена блюда в меню — это была точка данных для его бесконечного анализа. Он строил мой психологический и физиологический портрет с точностью ученого. Он узнавал, что приносит мне покой, что — раздражение, что — мимолетную радость.

Но что было ещё страшнее — я начала привыкать. Привыкать к тому, что мир вокруг подстраивается под мой сиюмиременный дискомфорт. Привыкать к этой немой, но тотальной внимательности. Это была самая изощренная пытка — пытка идеальным обслуживанием. Она лишала меня даже права на праведный гнев. Как можно ненавидеть того, кто приносит тебе горчичный плед и подушку мечты?

В тот вечер, когда он ушел, я сидела, укутанная в этот мягкий, предательский цвет, и смотрела на примулы. Они были живыми, хрупкими, яркими вкраплениями в моем стерильном мире. И я поймала себя на мысли, что жду, не появится ли завтра что-то ещё. Какая-то новая, маленькая, безупречная деталь, которая сделает эту клетку чуть более уютной.

Я ненавидела эту мысль. Ненавидела слабость, с которой мое тело и дух откликались на