Дикие глаза - Элси Сильвер

— Ни за что. — Мои руки опускаются на ее колени, освобождая мою голову от ее хватки, как от тисков, прежде чем потянуться к моим боксерам. — Ты сказала, что умрешь, если я заставлю тебя кончить еще раз. — Одевшись, я обхожу островок и направляюсь к холодильнику. — И я бы не хотел, чтобы ты умерла на пустой желудок.

Ее смех доносится до меня.

— Смерть от члена. Что за путь.

Я улыбаюсь, протягивая руку за маслом и куском чеддера.

— Сыр на гриле?

— Черт, да, — отвечает она, спрыгивая со стола. Она уходит с кухни, пока я нарезаю сыр и делаю сэндвич, а когда возвращается, на ней моя рубашка.

Моя рубашка. Ее лицо. Что угодно.

На её губах тоже играет дразнящая улыбка, когда она неторопливо идёт ко мне, с растрёпанными волосами и нежными глазами. Она скользит по полу, и в этом есть что-то знакомое.

Босые ноги и рубашка безразмерного размера. Солнце льется в окна в середине дня. Только мы вдвоем. Ее руки обхватывают меня сзади, и она прижимается головой к моей спине.

Мы в туманном, счастливом мире, и я никогда не захочу его покидать.

Она не отпускает меня, пока я не начинаю жарить бутерброды, и я был бы гребаным лжецом, если бы сказал, что не хочу, чтобы она снова была здесь и цеплялась за меня.

Вместо этого она опирается плечом о холодильник и смотрит, как я готовлю самое простое блюдо в мире, словно я чёртов шеф-повар со звёздами Мишлен.

— Не смотри так удивлённо. Это не фуа-гра, Скай.

Она улыбается.

— Так даже лучше. Не думаю, что кто-то когда-либо готовил мне сэндвич с сыром на гриле.

Я бросаю на неё взгляд. Она зациклилась на сковороде. Это мой запасной вариант, который я готовлю для детей в крайнем случае — несколько ломтиков огурца, и мы называем это полноценным приёмом пищи.

— Даже в детстве?

Она пожимает плечами.

— У нас был шеф-повар. Моя мама всегда пробовала разные диеты. Ни одна из них не включала сливочное масло и плавленый сыр. Я просто ела то, что ели они.

— Это преступление. Сыр, приготовленный на гриле, можно приготовить множеством интересных способов. Разные сыры. Соленья. Лук. Мясо. Вариантов бесконечное множество.

— Отлично. Ты можешь просто трахать меня и кормить жареным сыром до конца выходных.

Теперь моя очередь улыбаться.

— Не буду врать, милое личико. По-моему, звучит чертовски заманчиво.

В итоге мы сидим на полу кухни лицом друг к другу, слишком уставшие, чтобы дойти до стола, — я прислоняюсь спиной к духовке, она — к островку, наши ноги переплетаются в пространстве между нами, пока мы едим сыр на гриле с ломтиками огурца.

Почему-то так лучше. Уютнее. Столы служат нам стенами, и я чувствую себя так, будто нахожусь с ней в маленьком укромном уголке.

— Расскажи мне о татуировках. — Она указывает на мою руку. — Других у тебя нет, теперь я могу подтвердить, — добавляет она, лукаво подмигивая.

Я поворачиваю руку, качаю головой и смотрю на промежутки между костяшками пальцев, отмеченные символом.

— Череп коровы на большом пальце, потому что время, проведенное после школы на скотоводческом ранчо, помогло мне исправиться. Трудно попасть в беду, когда ты так устаешь, что едва можешь дотащить свою задницу до кровати по ночам. Многому научился, но это было похоже на военную подготовку. — Я улыбаюсь, вспоминая это. — Сосна на указательном пальце, потому что второе имя Олли — Форест. Лилия на среднем пальце, потому что второе имя Эмми — Лили, а ещё потому, что этот палец ей подходит.

Мы оба смеёмся, и знакомая боль пронзает мою грудь, когда я понимаю, что не увижу их до следующей недели. Я опускаю взгляд и провожу пальцем по пустому безымянному пальцу.

— Оставил его пустым по очевидным причинам. — Я смотрю на Скайлар, которая кивает и задумчиво жуёт. — А на мизинце — солнышко, потому что, ну, наверное, я оптимист. Всегда есть светлая сторона.

Она смотрит мне прямо в глаза и говорит:

— Мне это в тебе нравится.

Я сглатываю.

— Это заразительно. Ты заставляешь меня чувствовать, что всё будет хорошо.

— Так и будет.

Её лицо становится серьёзным.

— Даже у нас?

У нас. Никто из нас не знает, что это такое, но мы понимаем, что это не та связь, от которой можно отказаться. Это… С ней всё по-другому.

— Особенно с нами.

— Откуда ты знаешь?

Я пожимаю плечами.

— Я ничего не знаю, но я верю в это. И для меня этого достаточно.

Она улыбается, но улыбка дрожит. На мгновение воцаряется тишина, но она не отводит взгляд.

— Эй, Скай?

— Да?

— Ты не против, если я буду обращаться с тобой как с фарфоровой статуэткой, хотя бы ненадолго?

Она моргает, затем смотрит на тарелку, лежащую у неё на коленях, на наши ноги, прижавшиеся друг к другу.

— Да, я бы не против.

Я ставлю наши тарелки на стол и протягиваю ей руку. Она позволяет мне вести её по дому, свет становится мягче, день клонится к вечеру. Когда мы доходим до стеклянной душевой кабины, я поворачиваюсь и беру в руки прядь её волос. Одна из прядей немного светлее остальных, ближе к лицу.

Золотистая кожа, бронзовые волосы — всё в ней переливается. Я хочу запомнить это. Этот день. Этот момент. Это яркое пятно.

Я притягиваю её к себе и целую в лоб, а затем захожу в душ и поворачиваю ручку, настраивая температуру воды, прежде чем вернуться к Скайлар. Она смотрит в пол, и кажется, что она встревожена.

Я провожу ладонью по её затылку.

— Ты в порядке?

Она смеётся.

— Странно, что это кажется более интимным, чем секс?

— Нет, — просто отвечаю я, снимая безразмерную футболку через ее голову и позволяя ей упасть на пол.