Американка - Хэдди Гудрич

лекарства и не забывал пить минералку. Теперь он пил ее прямо из бутылки, которая превратилась в продолжение его руки и с которой он ходил из комнаты в комнату. Он пил, я ела, телефон разрывался от звонков. Иногда звонили друзья Умберто, иногда Эмилио хотел узнать, как здоровье больного или как дела у Аниты, не нужно ли ей чего, не отправить ли ей еще букет роз взамен тех белых, что он прислал, когда умерла собака.

— Да все у нас в порядке, Эмилио, спасибо! — отвечала ему Анита нежным голосом, но ее палец уже не танцевал танго с телефонным проводом.

И вот наступил день, когда телефон молчал. Возможно, молчал уже со вчерашнего дня. Сложно сказать, ведь я снова ходила в лицей, а Анита — на работу. Наступила суббота. Обычно этот день был наполнен событиями, но на сей раз звонков не слышалось с самого утра. Телефон уподобился монаху, давшему обет молчания. После обеда Анита начала подозревать неладное и сняла трубку. Гудков не было.

— Проверь провод. Может, он отошел, — сказал Умберто.

— Да все с проводом в порядке.

— А розетку ты проверяла?

— Да.

— Точно?

— Хватит! — разозлилась Анита. — Сам проверь, если мне не доверяешь! — Как только Умберто пошел проверять розетку, Анита нахмурилась и пробормотала: — Так, а я вообще платила за телефон или нет?

— То есть у нас опять проблемы? — Умберто уже снова был в кухне. — В доме больной, а ты забываешь заплатить, и из-за тебя нам отключают телефон?

Анита задумчиво помассировала лоб. Может, она правда забыла заплатить, а может, у нее просто денег не было. Но я хорошо помнила, как она грозилась отключить телефон в прошлый раз, когда ее сводили с ума воздыхатели. Я спросила:

— Ты это специально сделала?

— Да нет же! Я правда не нарочно, — начала защищаться Анита.

Заплатить за связь можно было только в понедельник, и в лучшем случае телефон заработал бы не раньше среды или четверга. Ничего нельзя было поделать.

— А если мне станет плохо? Что мне тогда делать, а? — спросил Умберто, но без тревоги в голосе. Он был похож на учителя, отчитывающего не слишком сообразительного ученика.

— Ну, добраться до лифта-то ты в состоянии, Умберто! Спустишься к синьоре Ассунте, попросишь позвонить. Что тут сложного?

— Ага, к синьоре Ассунте, как же! Хочешь, чтобы меня удар хватил?

— Да это скорее ее удар хватит, когда она твою рожу увидит!

Мать и сын рассмеялись. Я обрадовалась, что они снова вели нежные споры. Потом внезапно Анита с раздражением отправила Умберто в постель читать Гегеля, а сама закурила сигарету.

Анита вдыхала дым и рассуждала вслух о том, что теперь Эмилио нескоро сможет до нее дозвониться, и может, оно и к лучшему. Ей нужно было время самой во всем разобраться. Эмилио из Эмилии недостатков не имел, а саму Аниту после смерти Салли ничто не привязывало к месту. Теперь она могла переехать в Рим, а здешний дом оставить Умберто. Анита торжественно поклялась, что будет вовремя оплачивать счета. Но все же что-то ее удерживало от переезда. Какое-то предчувствие вроде того, что возникло у нее перед землетрясением, когда Анита не хотела одеваться и ходила с одним накрашенным глазом.

— Что-то я запуталась, — сказала она. — А в такие моменты помогает только одно.

— Что?

— Отмыть кухню до блеска, — Анита посмотрела мне прямо в глаза. — Тебе, Фрида, это тоже пойдет на пользу.

Зажав сигарету губами, Анита наполнила ведро мыльной водой, а потом бросила в него две губки. Первым делом мы сняли с плиты чугунные решетки. Вся поверхность плиты была забрызгана жиром от мяса, которое мы жарили, чтобы я поправилась. Мне было приятно водить влажной горячей губкой по металлу и видеть, как он тут же начинает блестеть, словно зеркало. Решетки отмокали в ведре. С них сходил налипший жир, и вода становилась черной, как чернила. Потом мы сняли конфорки и оттерли самые мелкие и коварные пятнышки под ними. Но этим мы не ограничились, а открутили от плиты ручки и отодвинули шкафы, чтобы протереть и их, и плиту по бокам, сзади и внизу. Чем грязнее становилась губка, чем чернее — вода, тем большее удовлетворение я испытывала. Мы вылили воду из ведра — раз, и оно пустое! — налили новую и начали все заново. Промыли обжигающе горячей водой каждый уголок, каждую щель. Не почистили только внутри духовки — ею мы не пользовались, потому что она не работала. Анита объяснила, что только поэтому не готовит некоторые блюда, которые делала ее мама: фаршированную пасту, запеченных каракатиц, пирог с рикоттой…

— Не думай, что все знаешь про мои кулинарные таланты. Ты еще ничего толком не видела, — заявила она.

Мы почти не говорили. Мы отмывали кухню с сосредоточенностью настоящих спортсменов. Это было похоже на медитацию в движении: усердная работа рук и напряжение мышц загадочным образом решали проблемы, накопившиеся в голове. Руки смахивали паутину и пыль, отскребали все, что мешало технике работать как надо, а судьбе идти своим путем. Прочь грязь и боль, прочь жир и обиды, прочь крошки и сомнения! Мы работали в сосредоточенном молчании, как мужчины. Это был тот редкий случай, когда слова казались ничего не стоящими по сравнению с действиями, с этим актом творения. Мы разбирали старую плиту, рылись в глубинах прошлого… Одновременно у меня возникло ощущение, будто я строю нечто новое, создаю с нуля что-то, чего раньше не было — машину времени или межгалактическую ракету. Я строила ее из смутных идей, мерцающих в сознании. Я словно видела, как нечто новое материализовывалось у меня перед глазами, рождалось из пены у меня на руках. Да, у меня было отчетливое ощущение — а может, и у Аниты тоже, — что, отмывая кухню, мы создаем что-то новое. Возможно, наше будущее.

* * *

В школе время ползло медленно — остались только последние контрольные. Было скучно. Мария Джулия так переживала из-за оценок, что даже перестала бесконечно спрашивать меня, какой в американской школе высший балл. Я со своим разбитым сердцем уже и не помнила, какой. Кроме того, было ужасно жарко. От солнца исходил жар, как от утюга, и мои движения стали медленными и тягучими, словно жвачка. Иногда мне казалось, что из открытого окна доносится запах моря, и после уроков я, как бездомная кошка, нередко отправлялась бродить по улочкам в центре. Меня влек за собой запах соли и рыбы. Ноги неизбежно приводили меня на набережную. Я шла по ней крадучись, неуверенно, будто у