Свидание в аду - Морис Дрюон

Спор, все тот же нескончаемый спор, вновь возник из-за того, что Лидия отказалась подписать чеки для оплаты подрядчиков.

– Не дам больше ни гроша, пока ты не возвратишь мне паспорт, – кричала она.

– Я возвращу тебе паспорт лишь в том случае, если ты, как и обещала, заверишь у нотариуса все бумаги, – ответил Жан-Ноэль.

– Ничего я не стану подписывать, пока брак не осуществится на деле. Слышишь, не стану!

– Тогда не получишь паспорта.

– Я пожалуюсь своему послу.

– Нет у тебя больше никакого «своего» посла. Выйдя за меня замуж, ты стала французской подданной.

– О каком замужестве может идти речь, когда ты мне не муж?

Они только что вернулись из церкви, и Лидия переодевалась: собираясь надеть одно из своих коротеньких платьиц, она стояла голая перед Жан-Ноэлем и, как только могла, затягивала процесс переодевания – то начинала причесываться, то припудривала свои высохшие бока…

У нее было лицо глубокой старухи. Но она сохранила еще некое подобие фигуры.

– Послушай, будь умницей, сделай то, о чем я прошу, – сказал Жан-Ноэль с каким-то непонятным спокойствием: трудно было понять, что за этим таится – нежность или угроза.

– Но я все готова сделать для тебя, если ты будешь мил со мной.

Она прижалась к нему, обвила его руками и тут же отпрянула с торжествующим видом.

– Теперь ты и сам должен признать, что ты – полноценный мужчина! – воскликнула она. – Стало быть, ты нарочно притворяешься, чтобы заставить меня страдать?

Было ли это следствием долгого воздержания? Или же уродливое тоже способно пробудить желание? Жан-Ноэль не знал, что подумать… Но одно он понял: так или иначе, больше тянуть нельзя – старуха может выкинуть все, что угодно. И, представив себе во всех деталях предстоящую сцену, он испытал патологическое наслаждение.

Он раздевался по меньшей мере четверть часа, намеренно останавливался и ласково проводил рукою по спине старой герцогини, потом, словно спохватясь, отворачивался и с какой-то скрытой и злобной изощренностью позволял ей ласкать себя, но затем тут же отталкивал, так что привел в конце концов Лидию в состояние полного исступления.

Она хрипела, икала, бессвязно шептала нежные слова на трех языках, потом падала к ногам Жан-Ноэля, обнимала их, ползала за ним на коленях. Он смаковал это омерзительное зрелище: искаженные черты, безумный взгляд, судорожные движения старческих рук. Она была одновременно и жрицей бушевавшего в ней огня страсти, и вязанкой хвороста, сгоравшей в нем.

Он подвел ее к зеркалу.

– А теперь, – сказал он, – полюбуйся, полюбуйся на себя!

– О да! О да! Я вижу себя, – вопила она, еще больше приходя в экстаз от своего отражения.

«Она может, чего доброго, отдать концы, приходя в ее возрасте в такое состояние…» – подумал Жан-Ноэль.

Он повернулся и пошел к себе в комнату.

– Жан-Ноэль… tesoro, amore mio[73], не уходи… О, не уходи! – воскликнула она охрипшим голосом, впадая в отчаяние. – Ах, не можешь же ты так обойтись со мною.

– Нет-нет, я не ухожу, я сейчас вернусь, – ответил он.

И Лидия услышала звук открываемого и тут же захлопнутого ящика.

– Amore mio… amore mio… amore mio… – бормотала старуха.

Она все еще стояла на коленях на натертом до блеска паркете.

Жан-Ноэль вновь вошел в комнату. В руках у него было несколько листов гербовой бумаги и автоматическая ручка.

– Ах, нет!.. Не сейчас… Потом… – простонала Лидия.

– Нет, прежде, – отрезал он.

Жан-Ноэль положил бумаги на паркет прямо перед ней и силой всунул ручку ей в руку.

То была дарственная на имущество в пользу того из супругов, который переживет другого.

– Подпиши, – произнес он.

– Негодяй!.. Жалкий негодяй!.. – пролепетала она.

Глаза ее были полны слез. Она подписала бумагу.

– А теперь вот это, – проговорил Жан-Ноэль, положив перед нею другой листок.

То был документ, дополнявший первый и гласивший, что в случае смерти обоих супругов дарственная распространяется на Мари-Анж.

Лидия попыталась было запротестовать.

– Потом… dopo…[74]– выговорила она.

– Подпиши, – произнес Жан-Ноэль, с силой сжимая плечи все еще стоявшей на коленях герцогини.

Его пальцы ощутили такие острые худые ключицы, что казалось, еще немного, и они хрустнут под его руками.

Для него наступил час мести. Он мстил сразу всем тем старикам, которые ограбили и разорили его и сестру. Он мстил тем старцам, от которых он и его сестра унаследовали слабые нервы и разжиженную кровь и потому не могли защитить себя в жизни. Теперь он разом возвращал себе те пятьдесят миллионов, которые должен был унаследовать от предков, он силой возвращал себе фамильное состояние: ведь его воспитывали как богатого наследника, и без этих миллионов он чувствовал себя калекой.

– Распишись на полях, возле этой помарки…

– Как сильно ты сжимаешь мне плечи… как это приятно… – проговорила Лидия.

И одновременно Жан-Ноэль мстил за все, что ему пришлось испытать: за мокрые губы стариков, целовавших его в щеку, когда он был ребенком, за испуг, который он испытал, когда умирающий прадед Зигфрид Ноэль рухнул в детской, за ужас, который ему внушал его дед – гигант Ноэль Шудлер, за отвратительную болтовню любовников Инесс в ванной комнате, болтовню, оскорбившую его первое чувство. Все это он вымещал теперь на этой полубезумной старухе.

Жан-Ноэль сознавал, что он мерзок, но он даже смаковал это ощущение.

Он чувствовал свою силу, как чувствует свою силу ребенок, обрывающий крылышки у мухи.

– А теперь подпиши еще вот это! И конец.

То была общая доверенность на право распоряжаться счетом в банке и всем движимым и недвижимым имуществом.