Семнадцатая - Родион Примеров

— О чем ты говоришь? Что значит «пойду»? Куда? Зачем?

— Мне нужно…

— Нужно? Что нужно?

— Идти…

— Ночью? В непросохшей одежде?

— На улице тепло, — произнесла она первую осмысленную фразу. — Это здесь холодно… Пусти меня!

— Нет, постой! — я приготовился силой тащить ее к креслу, чтобы усадить и попытаться привести в чувство, но она покорно пошла сама, стоило потянуть ее за руку, и так же покорно села, все еще глядя в сторону и бессмысленно шевеля губами. Я схватил пульт и выключил кондиционер.

— Вот! Сейчас станет теплее… Это какой же злокозненный вредитель Антарктиду мне тут устроил? — я опустился перед ней на колени. — Вика, посмотри на меня… Что случилось? Ведь что-то случилось?

— Случилось, — обреченно согласилась она.

— Что? Скажи мне, пожалуйста!

— Ох, мама… — девушка заслонила лицо ладонями и часто задышала, словно преодолевая паническую атаку. — Дима, подожди… Подожди, я сейчас…

— Дружок, ты меня узнаешь?

— Конечно узнаю, чего ты? Я же в своем уме…

— Слава богу, хоть это мы выяснили! Но что произошло? Милая, на тебе лица нет…

— А за что, по-твоему, я держусь?

— Лучшая шутка в моей жизни! — у меня немного отлегло от сердца. — Родная, не пугай меня больше! Скажи, что стряслось?

— Я сделала глупость… Ужасную глупость…

— Да? Какую? Поделись со мной, не бойся…

— Я постирала кое-что. Вместе со штанами…

— Что? Документы? Деньги?

— Деньги? Нет, деньги вот, — Вика полезла в карман, достала оттуда комок влажных, изрядно перемятых купюр и зачем-то протянула мне. — Здесь все деньги. Больше у меня нет…

— Ясно! Давай я подержу… — я принял ее жалкие бумажки и не глядя швырнул на кофейный столик. — Но если не деньги, то что?

— Другое… Во внутреннем кармане… Все испортилось…

— Что испортилось?

— Все! Все испортилось! — кажется, она снова готовилась удариться в панику.

— Вика, что ты постирала?

— Лекарство… — девушка приподняла руки, но не сумела донести их до физиономии. — Оно даже не мое. Оно Федино. Ну, тот жирдяй, помнишь? Я должна была ему принести.

— Как же, я помню Федю! Друг детства и твой сосед по квартире… У него есть бабушка… Что за лекарство?

— Просто лекарство.

— Такого не бывает! Для чего лекарство? Или от чего?

— Оно для похудения. Я не знаю, как называется…

— Откуда же оно у тебя?

— От Верблюда…

— Вика, ну пожалуйста… Прошу тебя, ответь!

— Я ответила. Это один парень в нашем салоне… Мы зовем его Верблюдом…

— Ты серьезно? Он горбатый у вас, что ли?

— Нет, плюется… Постоянно… Лекарство я купила у него. На Федины деньги…

— Ты купила лекарство в своем салоне? В салоне красоты? У какого-то парня?

— Ну, да… Оно не совсем законное…

— Ах, вот в чем суть… Ладно, бывает. И что же ты собираешься делать?

— Куплю еще. Заплачу своими деньгами. У меня много… Дима, а где мои деньги? Ты их у меня забрал? Ты отдашь?

— Господи, малыш! Разумеется! Вот они лежат… Но куда ты пойдешь среди ночи?

— Я знаю, где живет тот парень. Он меня приглашал… Я была у него дома, ночевала…

— Он твой молодой человек?

— Нет, что ты… Конечно, он хотел… Но я с ним поговорила, и он отвязался.

— Я сейчас сам с ума сойду… Вика, я понимаю, что ты расстроена. Не в состоянии здраво мыслить. Но послушай меня… С этим точно можно подождать до утра. Это по меньшей мере… Когда ты собиралась передать лекарство Феде?

— Завтра днем… То есть, нет. Не завтра… Сегодня… Какой сегодня день?

— Суббота. Времени навалом. Утром я сам тебя отвезу. И к Верблюду твоему, и к Феде, будь он неладен… А еще лучше не утром, а после обеда. Ближе к вечеру… Федя может начать худеть с вечера? Ведь может?

— Я не знаю…

— Родная моя, ты просто устала. Не спала всю ночь. И как еще не спала, скажем прямо! Тебе нужно отдохнуть. Отоспаться. Прийти в норму.

— Да, наверное…

— Можно тебя обнять?

— Да, конечно… Обними меня, мой хороший… — Вика подалась мне навстречу, и я неловко обнял ее за спину, все еще продолжая стоять на коленях — перед нею, а заодно и перед собственным креслом. «Глубокоуважаемый шкаф», — зачем-то подумал я.

Сырая одежда девушки ничуть не остудила мой порыв, чего, однако, нельзя было сказать о пальцах, неприятно похолодевших от прикосновения к влажной ткани. Вика прильнула ко мне грудью и, охватив за шею, тяжело дышала над ухом. Ее била мелкая дрожь. А я все обнимал ее и нашептывал ласковые слова: все подряд, что только приходили мне на ум, повторяя их вновь и вновь, пока не поймал себя на том, что особенным предпочтением у меня пользуются всевозможные «рыбки», «лягушонки» и даже «снежинки».

— Сосулька ты моя ледовитая, — сказал я напоследок. — Все! Хватит печалиться. Раздевайся!

— Димочка, ты что? — потерянно пролепетали у моего уха. — Правда? Сейчас? Ну, давай…

— Боже ж ты мой! — я не мог не рассмеяться, особенно после того грандиозного нервного напряжения, какое мне выпало перенести. Все еще посмеиваясь, я принялся разоблачать дрожащую Вику, которая старалась повиноваться каждому моему слову, что, впрочем, не всегда выходило у нее с первого раза.

— Молодежь! — приговаривал я. — Только об одном и думаете… У меня, при взгляде на такую ледышку, все мысли только о стаканчике хорошего виски… О целой бутылке хорошего виски, если начистоту… Футболка, дорогая, у тебя ни то ни се. Для конкурса мокрых маек уже суховата, а для домашнего неглиже чересчур сыра. Долой ее! Хенде хох, майне кляйне! Что означает: руки вверх, крошка… Любовь моя! Крошка — это ты, а верх у нас на прежнем месте. Земля от твоей оплошности не перевернулась… Черт возьми, ну и кожа! Пупырышек на пупырышке. Гусям подобное и не снилось. С тобой разве что огурцам соревноваться под силу… Теперь штаны…