Клятва дьявола - М. Джеймс

Украшения. Конечно, он купил мне украшения. Я подумываю проигнорировать это, просто уйти и сделать вид, что ничего не заметила. По мне, ничто не заслуживает внимания.

Но моё любопытство берет верх.

Я наклоняюсь и беру шкатулку. На ней нет названия ювелирного дома, только гладкий чёрный бархат, роскошный на ощупь.

Я медленно открываю шкатулку, и у меня перехватывает дыхание.

Пожалуй, это самое красивое украшение, которое я когда-либо видела. Слои тонких звеньев, похожих на платину, удерживают больше мелких бриллиантов, чем я когда-либо видела в одном месте, создавая переливающуюся призматическую поверхность, которая безошибочно...

Ошейник.

В нём нет ничего утончённого. Я могу представить, как он будет смотреться на моей шее, как он будет плотно прилегать к горлу, как будет застёгиваться на маленькую застёжку сзади, для которой потребуется помощь другого человека. Это не просто украшение, это бренд. Заявление о праве собственности.

Он кричит, что я принадлежу ему. На мне его метка.

Вид этого приводит меня в ярость, моя кровь закипает от обиды, что он не только думает, что может владеть мной, но и делает это так... откровенно. Он думает, что я надену это, и… Я чувствую, каким прохладным и надёжным оно было бы на моей коже. Как оно будет прижиматься к моему горлу при правильном давлении. Я могу представить, как его пальцы касаются основания моего позвоночника, когда он обхватывает его…

Да, я оскорблена. Я чертовски зла. И ещё я ужасно возбуждена.

Осознание этого заставляет моё лицо вспыхнуть от стыда. Я смотрю на колье, на то, как сверкают в свете бриллианты, и представляю, как Илья застёгивает его, и как его тёплое дыхание касается моего уха, когда он шепчет: «Моя».

Я представляю, как ношу его. Иду на каком-нибудь мероприятии или торжестве, с его меткой на шее, заметной для всех, кто может её увидеть, — знаком собственности, который я не могу ни скрыть, ни отрицать. Я представляю, как он смотрит на меня, с каким удовлетворением и собственнической гордостью.

От этой мысли у меня внутри всё сжимается.

Что со мной не так?

Дрожащими руками я закрываю шкатулку и бегу обратно в спальню, открываю ящик тумбочки и бросаю её туда. Я не хочу больше к ней прикасаться, у меня такое чувство, будто я испачкала руки, просто подержав её в руках. Но даже когда я захлопываю ящик, мои пальцы всё ещё дрожат, и я представляю, как бы смотрелось на мне это колье, как бы красиво эти бриллианты обрамляли моё горло.

Я чувствую его руку на своём теле, даже когда его нет рядом.

Я не могу перестать думать о том, каково это — полностью отдаться ему.

Я ненавижу себя за то, что хочу этого, за то, что меня возбуждает сам символ моего порабощения. Какая женщина может испытывать влечение к собственному подчинению?

Я теряю себя. Вот что происходит. Изоляция, роскошь, постоянное присутствие Ильи — всё это подрывает мою защиту, заставляет желать того, чего я никогда не должна желать.

Мне нужно выбраться отсюда, пока я совсем не забыла, кто я такая.

Эта мысль приходит мне в голову, когда я спускаюсь на пустую кухню и медленно разламываю круассан, попивая чёрный кофе. Мне нужно сбежать. Последние несколько дней я изучала пентхаус, следила за распорядком дня Ильи и за тем, как сменяются охранники. Снаружи постоянно дежурит охрана, но иногда случаются небольшие перерывы. А служебный лифт, которым пользуются обслуживающий персонал или уборщики, если они есть, кажется менее охраняемым, чем другие выходы из здания.

Готова поспорить, что этот служебный лифт ведёт либо в гараж, либо в техническое помещение. Если бы я могла до него добраться, у меня был бы выход. И, может быть, Илья пошёл бы за мной, но мне нужно только время, чтобы попасть в свою квартиру, взять немного денег и документы. Тогда я могла бы улететь куда-нибудь ещё, на Аляску, если придётся, просто… куда угодно, лишь бы подальше от него.

Подальше от его одержимости и желания, которое, кажется, разъедает моё представление о себе, о том, что правильно, а что нет.

Шансов мало. Но это мой единственный шанс.

До конца дня я внимательно слежу за графиком дежурств охранников, отмечая, когда служебный лифт с наибольшей вероятностью будет свободен. На следующее утро я делаю всё как обычно, стараясь не думать о бриллиантовом колье, которое всё ещё лежит в ящике прикроватной тумбочки. Я надеваю леггинсы, тёплый свитер и толстые носки, думая о том, в чём будет удобнее бежать. Я не позволяю себе слишком долго размышлять о том, что собираюсь сделать. Если я подумаю об этом, то отговорю себя. Я буду помнить, что у Ильи есть ресурсы и связи, которые простираются в такие места, которые я и представить себе не могу, сила, из-за которой моя попытка сбежать кажется смехотворно тщетной.

Но я должна попытаться. Я должна что-то сделать. Даже если это не удастся, даже если он поймает меня, по крайней мере, я буду знать, что пыталась.

Я слышу, что Илья говорит по телефону, и сразу понимаю, что в системе безопасности возле служебного лифта есть брешь. Я слышу, как он что-то быстро-быстро говорит по-русски, и у меня сжимается грудь.

Это оно. Это мой шанс.

Моё сердце колотится так сильно, что я уверена, его должно быть слышно, каждый удар отдаётся эхом в моих ушах, как барабанный бой. Мне просто нужно выйти на улицу, добраться до своей квартиры и забрать свои вещи. Как только я выберусь отсюда, как только я буду свободна, я разберусь с остальным: куда идти, как избавиться от Ильи.

Я осторожно пробираюсь по квартире к коридору, ведущему к служебному лифту. В тишине кажется, что каждый звук усиливается: моё дыхание, тихий шорох одежды, слабый скрип половицы. Я замираю при каждом звуке, сердце у меня в горле, я жду, что вот-вот откроется дверь, появится Илья и эта попытка побега закончится, не успев начаться.

Но ничего не происходит.

Я добираюсь до кухни, а затем до служебного коридора, ведущего в дальнюю часть пентхауса. Руки так трясутся, что я едва могу взяться за дверную ручку, но заставляю себя сохранять спокойствие и двигаться медленно и тихо.

Здесь есть дверь, которой пользуются слуги. Думаю, у Ильи есть домработница, хотя я её не видела. Вряд ли