Давай попробуем вместе - Елена Гайворонская

– Чай, – пояснил он. – А ты что подумала?

Она неожиданно сконфузилась, пробормотав, что вовсе не думала ничего такого.

– Пил я и покрепче, конечно, – с достоинством поведал дедок. – Да здоровье уж не то. Годы, они свое берут. Радуйтесь, пока молодые. Тебе сколько, тридцать?

Она кивнула. Ей было двадцать семь. Но это не имело значения.

– Девчонка совсем. Все еще впереди. Живи да радуйся.

– Да, – повторила она эхом. – Живи да радуйся…

Объявили станцию. Она поднялась, направилась к выходу, услыхав за спиной:

– Счастливо, дочка.

Дом стоял возле леса. Добротный деревенский дом, из тех, что служат не одному поколению, и ничего им не делается. Разве потемнели бревна да слегка покривились резные ставенки. За забором хрипло залаяла остроухая овчарка. Из дома вышла немолодая настороженная женщина в валенках и наброшенном на плечи пальто, приветливо улыбнувшись, поспешила навстречу.

– Фу, Лора, свои.

Сббака, покорно урча, удалилась.

– Добрый день, Верочка. Было время, и на замки-то не запирались…

– Береженого бог бережет, – сказала она, прикусив губу. Всякий раз ей было тяжело приезжать сюда. Мысленно бранить себя за невольную зависть к чужой жизни, пусть даже омраченной тяжелой болезнью.

– Как Саша?

– Ничего… – Горько вздохнув, женщина покачала головой. – Правду врачи сказали: свежий воздух творит чудеса. Но зрение все падает, а он-то, как маленький, слушать никого не желает. Ему читать запретили, так он наоборот. «Ослепнешь», – говорю. А он: «Я знаю». И снова за книжку…

– Разве ничего нельзя сделать?

– Пока нет. – Женщина несколько раз быстро моргнула. – Потом, со временем… Говорят, возможна операция… Платная. А Саша говорит: «Вот и хорошо. Квартиру мою продадим. Чего волноваться-то?» Он всегда таким был. Верил, что все к лучшему. Даже в черном умудрялся белое увидеть… – Женщина вздрогнула, осекшись на последнем слове, прикусила смятый платок. – Вы-то как?

– Тоже ничего. Помаленьку.

– Да вы проходите, – заторопилась хозяйка, – что ж мы на пороге…

В доме вкусно пахло пирогами. Она почему-то подумала, что так и не научилась их печь. Скинула куртку, заглянула в комнату. В кресле у окна сидел коротко остриженный человек, читал книгу, сосредоточенно кусая губы. Она постучала:

– Добрый день.

Человек обернулся, отложил книгу, улыбнувшись чуть смущенно. Сейчас, полубоком, в северном свете, он напоминал хилого подростка.

– Здравствуйте, Вера.

– Разве вам можно читать?

Он поправил очки.

– Теперь все можно. – Он говорил с оттенком тихой горечи. – Один раз живем… Простите. – Он опустил глаза. – Мне так жаль… Я часто думаю, почему я остался, а все они – нет. И почему именно здесь, сейчас… Когда все самое страшное, казалось, позади… Это так несправедливо. – Он страдальчески сморщился, взявшись рукой за затылок.

– Полно, – сказала она, уселась напротив. – Вам ни к чему думать об этом. Особенно сейчас. Поберегите себя, хотя бы ради их памяти. Они все любили вас…

– Я тоже. – Его губы слегка искривились. – Они были моими лучшими друзьями. Каких уже не бывает…

– Что вы читаете? – решилась она прервать повисшее молчание.

– Ремарк. «Земля обетованная». Последний роман, незаконченный. В России впервые издали. Сильная вещь…

– О чем?

– О жизни. Одиночестве. Страхе. Об иллюзии свободы. Знаете, мне кажется, это даже лучше, что он не дописан. Когда хорошая книга заканчивается, для меня это вроде окончания чьей-то жизни… А так – финал открыт. И думаешь, что все-таки лучшее впереди… Жизнь продолжается, понимаете?

– Вроде. Я уже забыла, когда в последний раз книгу открывала. Кроме учебников первого класса.

– Хотите, я вам дам после, как прочту?

– Хочу, – ответила она, чтобы его не расстраивать.

– Знаете, – он печально усмехнулся, – меня здесь навестили из милиции. Аж трое, а один в штатском. Снова задавали вопросы, на которые я уже отвечал: про нападавших, которых я не видел: они же подошли сзади… Что пропало из сумки? И мне в каКой-то момент показалось, что это только предлог. А интересует их совсем другое: материалы, сделанные мною в командировке. Я сказал, что у меня ничего не осталось. Часть была в той сумке, пропавшей во время нападения… Я же как раз шел в редакцию. Кое-что хранилось дома, но после ограбления я и того не нашел. Странные грабители, не правда ли? Вам не кажется?

– Думаю, не надо сейчас думать об этом.

– И все же почему-то думается всегда именно о том, о чем не следует или не хочется. Прямо-таки лезет в голову… Не замечали?

Взгляды мужчины и женщины встретились. Она опустила глаза.

– Но вы правы, – спохватился он, – что толку от бесполезных мыслей. Мне нечем порадовать ни господ из правоохранительных органов, ни вас, ни себя самого. Единственная моя сомнительная ценность – рукопись, которая не интересна никому, ни издателям, ни читателям…

– А вот и неправда. – Таким бодрым тоном она обычно успокаивала детишек в детсадовской группе. – У меня как раз хорошая новость. Вашу рукопись приняли.

– В самом деле?! – Он подскочил, снял очки, повертел в руках, неловко водрузил обратно на переносицу. – Боже мой! Спасибо, огромное спасибо вам! – Он сжал ее пальцы мягкими, чуть влажноватыми ладонями и принялся трясти. – Вы даже не представляете, как я вам благодарен. Для меня это так много значит…

– Для меня тоже. – Она осторожно высвободила пальцы. – Вы сможете подъехать в издательство для переговоров?

– Конечно… Конечно, смогу. Попрошу папу, он отвезет.

– Будьте осторожны, – попросила она, отводя глаза.

– Пообедайте с нами, – предложила вошедшая хозяйка, но Вера качнула головой:

– Нет, спасибо. Мне еще за Мишкой надо успеть. Он сегодня на пррдленке остался.

– Как он?

– Ничего. Пятерки носит. – Она почувствовала, как соленый ком вновь подкатывает к горлу, и кашлянула. – Дерется иногда… Как все мальчишки.

– Вы ему так и не сказали? – почему-то полушепотом спросила женщина.

Вера опять покачала головой:

– Я пыталась… Не смогла. Для него папа в Америке. Мишка письма ему пишет, картинки рисует. Знаю, нужно все рассказать, расставить по местам. Вот только соберусь с силами… Я уже решила: потом отправлю его к отцу. Биологическому… – Она криво усмехнулась. – Там он будет в безопасности. Вырастет, выучится. А здесь я за него боюсь. Теперь боюсь…

А вы?

– Я? Нет. Мое место здесь. Здесь у меня мама, а теперь вот Слава похоронен… Да и его родителям кто поможет? Нет, здесь мое место. – Незваная слезинка прокатилась по щеке. Вера смахнула ее, на секунду зажмурилась. А потом, распахнув глаза, улыбнулась сквозь влажный туман. – Ну, что ж… Мне пора.