Нелюбушка - Даниэль Брэйн

Мне, будто влюбленной девчонке, нужно так мало, чтобы взлететь на седьмое небо.

Глава тридцать четвертая

Мы не могли договориться, подавать ли в суд: если бы мать и была жива, никаким образом не заставить ее вернуть банку деньги, а значит, и смысла нет затевать долгий и дорогой процесс. Это было мое мнение, Седов же настаивал, что я должна вступить в наследство как полагается, и суда не миновать, пусть ответчика уже схоронили. Севастьянов отмалчивался и злил, я искала его поддержки, но он ушел в тень и сидел с нами так, из вящего любопытства.

После второго самовара – куда в купцов столько влезает без последствий? – я подписала бумаги, дающие Седову право инициировать процесс о возвращении моего имущества в начальное состояние, что бы под этим ни подразумевалось.

Он мог меня надуть, но пришлось ему довериться, как это сделал мой отец.

Седов был расположен, и я спросила, как быть с богохульником и можно ли на него донести, на что получила назидательное, что то дела Хранящих и нас не касаются. Я в запальчивости думала возразить, но вспомнила слова Феклы, незавидную судьбу Убей-Мухи, проигрыш Лукищева и признала, что есть вещи, происходящие сами собой. Неизвестно, как бы мне аукнулись произнесенные клятвы о мести тому же князю, реши я сама претворить их в жизнь.

Лукищев явился через пару дней, не то чтобы трезвый, но и не в дупель никакой, я запретила его пускать, и он вопил под моими окнами, как, должно быть, орал под окнами дома Софьи. Притрусил дед Семен, а он умел утихомиривать буйных. Колотушка деду не понадобилась, Лукищев убрался сам, сотрясая воздух карами на мою голову.

Князь Убей-Муха скончался, и вездесущий Степка донес, что княгиня в сильной печали. Я чувствовала тянущие боли в спине, меня шатало от восторга до обреченности, и все, чем я могла вдову поддержать, это плюнуть Убей-Мухе на могилу.

Седов оставил мне указания, как я могу сыскать его, если будет потребно. Анна спала в квартире Севастьянова, где-то бродил или валялся в своей коляске пьяный Лукищев, успевший навестить станционный буфет, а я сидела в кабинете и писала последнюю волю.

Я просила… нет, умоляла Севастьянова не оставлять мою дочь и моего сына, и пусть дела мои шли все еще скверно и в материальном плане я была на бобах, я назначала его опекуном. Я указывала, что он один может действовать в интересах Анны и Анатолия, и завещание мое не было витиевато-юридическим, как у отца, не изобиловало емкими оборотами, в него я вложила все отчаяние матери, которая боится за будущее своих детей.

Мне нужны были два грамотных вольных свидетеля, желательно одновременно, или непременно одновременно, а у меня под боком только сестра – последняя, кому бы я сказала о завещании, и я надеялась погодить с родами до утра, пока не появятся люди на станции. В дверь постучали, я сжала кулаки, уверенная, что это Лукищев проспался, и, громыхнув ящиком стола, подошла к двери. В кухне есть кочерга, не вилы, но тоже сойдет.

– …кройте! Барыня Любовь Платоновна мне нужна!

Голос был знакомый, я взялась за засов и негромко крикнула, не веря своей удаче:

– Тимофей Карлович?

– Я, откройте, мне барыня нужна!

С Шольца сыпался снег, был он озябший, подпрыгивал, пытался согреться. То ли у него с зимой не задалось, то ли одежонка была плоха, но продрог он здорово. У меня стоял еще горячий самовар, и я пригласила Шольца в кабинет, не пряча радость.

– Угощайтесь, Тимофей Карлович, – хищнически улыбнулась я, выставляя на стол все, что у меня было к вечернему чаю, а Катерина расстаралась как никогда. Я снова использую кабинет Севастьянова для застолья, но какого черта: в комнате спит сестра, и дай-то бог, чтобы она опять не прилипла к двери, подслушивая разговор. – Тимофей Карлович, скажите, для завещания мне два свидетеля разом нужны?

Шольц, в отличие от доктора, на еду не накинулся, хотя в доме Софьи наворачивал за троих, и было то уважение или он не хотел меня объедать? Но от чая не отказался, прихлебывал кипяток и жадно поглядывал на ватрушки, пирожки и печеные яблочки с медом и орехами. Я подвинула к нему корзинку, но он выжидал.

– Нужны, – подтвердил он, глотая слюни. – Вам подписать? Так со мной Капитон, писарь. Вольный и грамотный.

– Зовите его сюда, – зловеще прошипела я.

Шольц на крючке, ему лучше иметь меня в союзниках. Он с моей матерью вел нечистые дела, наверняка и не с ней одной, я же обещала ему честный заработок, и метнулся он мухой, а когда поднимался на крыльцо, я расслышала ругань.

– Пусти! – орал Лукищев и, видимо, пытался снести урядника с пути, а Шольц даже не отбрехивался. Крики резко стихли, вошли Шольц и обещанный Капитон, и я от неожиданности попятилась.

– Осторожно, громила ты косолапый, – предупредил Шольц Капитона. Позорная капитуляция Лукищева стала ясна – я судорожно думала, куда писаря усадить, в нем без малого два метра росту и настолько косая сажень в плечах… нет, две. – Стой тут, пока барыня не позовут. Там, Любовь Платоновна, Ипполит Матвеевич с нетрезвых глаз к вам просится. Капитон его в коляску отнес, положил.

– С… с-па-сибо, – выдавила я. В спину вступила сильная боль, будто меня ударили, и сползла в низ живота, я скрипнула зубами. – Завещание, Тимофей Карлович.

– В двух экземплярах, – обрадовал Шольц, потирая руки и садясь. На мое перекошенное лицо он то ли не обратил внимания, то ли списал его на эффект появления Капитона. – У вас оба готовы?

Я, борясь со спазмами в спине, принялась копировать завещание. Это доводило меня до истерики, я привыкла к чистому, словно книга, тексту, размеренному стуку клавиш, а предстояло обмакивать перо в чернильницу, ставить кляксы и карябать текст, кой черт я так расписала, могла бы короче! Шольц ждал, и чай его остывал, ждал и послушный Капитон, и наконец я закончила.

– Поверенному вашему с надежным человеком пошлите, – посоветовал Шольц, ставя заковыристую подпись. Наступила очередь Капитона, он осторожно подкрался, и я опасалась, что под ним пол проломится, но обошлось. Капитон так же аккуратно вышел, поклонившись напоследок, Шольц, смотря на меня настороженно, произнес: – Так я по делу к вам, Любовь Платоновна. Пожар я разобрал.

Он взглянул на потолок, я тоже, ничего там не было занимательного.

– Нонче замыло все и замело, так я до крайнего срока ходил, больше