Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

— Думаешь, так мне и следует поступить? — рассеянно роняет он. — А что, Вельский бы принял тебя с распростертыми объятиями… Но нет, так легко я тебя отпускать не намерен. Каждый из нас рано или поздно переступает эту черту, вопрос в том, как часто и как далеко. Борис Борисович, скажем, давно держался на волоске — за ним много прегрешений числилось, даже взятки водились. Но это еще полбеды, а вот небрежность в работе стала последней каплей. Началова… Она умудрилась рассориться почти со всеми, при этом безо всякого повода. Что же мне оставалось, ждать, когда мертвый голубь вырастет в нечто худшее? Да и оказать услугу жандармерии никогда не вредно, особенно если воюешь с Императорской канцелярией. Что касается тебя, я могу понять азарт, который тобою двигал. Хуже того, я не уверен, что сам бы поступил иначе. Без истинномера мы бы вообще про этого Лоэнгрина не выведали, а горничная Настя продолжала бы юлить и юлить… Тут я останусь на твоей стороне, не как шеф или влюбленный мужчина, а как сыщик, которому нужно одно — отправить на каторгу убийцу.

Облегчение не успевает коснуться ее сознания, потому что новый холодный спазм когтями вцепляется в позвоночник.

Нет, Анна сможет удержать лицо.

Ну что у него за манера — говорить о недопустимых вещах безо всякого смущения! Если сделать вид, что она ничего ужасного не услышала, то ведь Архаров не осмелится больше на подобные безумные вольности?

Но Анна уже знает ответ: стоит какой-то идее застрять в его голове, он от своего не отступит.

Впрочем, она придумает, как тут выкрутиться, сейчас самое важное — светская выучка.

— Кто такой Изюмов? — переходит она в наступление, изо всех сил отгоняя само воспоминание о неуместных словах.

— Ба! — восклицает он, даже не скрывая своего потрясения. — Я снова недооценил тебя, Аня. Ты у нас сыщик не хуже механика! Откуда ты вообще про него узнала?

— А не должна была? — привычно язвит она в ответ.

— Ну, я надеялся, что обойдется… А ты сама разве не помнишь этой фамилии? Девять лет назад вы с Раевским ограбили частный банк «Изюмов и К». Действительно забыла?

Это не ужин, а какая-то пытка.

Анна встает, не в состоянии больше находиться на кухне. Выходит в прихожую, замирает, выбирая между лестницей на второй этаж и входной дверью. Как пережить этот вечер? Зализать свои раны в одиночку? Остаться с тем, кто так безжалостен?

Архаровские руки накрывают ее плечи, спиной она чувствует его грудь.

Закрывает глаза, позволяя себе опереться. Сумасшедшая, сумасшедшая… Такая же, как извращенный поклонник Вересковой, чьи привязанности — со вкусом крови… Только в ее случае — собственной крови.

— Он следил за мной? — спрашивает она, прячась в его тепло, в темноту.

— Мы засекли его через несколько дней после той статьи Левицкого о поднадзорной в полиции. Не сразу поняли, кто таков, за какой надобностью.

— Что же ты не сказал?

— Испугался, пожалуй. Слишком много на тебя упало сразу: дурачок Тихон с похищением, Раевский, Прохоров… Зины, опять же, теперь нет рядом. Я подумал: можно же по-тихому всë уладить, не принося тебе лишних волнений.

— Ну и молчал бы дальше, — упрекает она безо всякого упрека. Скорее, жалуется. Поворачивается в сплетении его рук, обвивает руками, прижимается щекой к черному сукну.

— С некоторых пор я не вру тебе, Аня. Не заметила?

— Уж лучше бы врал, — вздыхает она. — Что теперь с этим Изюмовым?

— А что с ним? Застращали хорошенько, приглядываем. Да он не из душегубов. Таскал при себе револьвер и сам же его боялся…

Она не дает ему договорить — вскидывает голову, целует. Несчастный банкир, доведенный до разорения, по крайней мере не пострадал снова. Его не заперли на Шпалерной, а всего лишь запугали. Это приносит утешение, от которого слабеют колени.

Анна глупая, то и дело ошибается. Может, Архаров и есть самая большая ошибка, но у него такие знакомые губы, такие надежные руки. Она выучила его тело, но только начинает понимать, что же он такое. Боится и изнемогает от желания, и всë сразу, и разве же она думала, что после каторги в ней осталось столько чувств.

В лихорадочных поцелуях мало нежности, всë больше отчаянной жажды жизни. Незаслуженного удовольствия с привкусом горечи. Прошлое догоняет, не убежать от него, не скрыться. Но сейчас, пока Архаров в ее руках, можно урвать себе хоть сколько-то радости.

Анна не смущается, когда притягивает архаровскую голову к своей груди, не скрывает, как истово хочет прикосновений — сейчас, пока еще есть время. Раз она всë еще от него не отказалась, то терять вроде как уже нечего.

* * *

— Я ведь даже его никогда не видела, Изюмова этого.

— А он свидетельствовал на суде.

— Правда?

В гостиной темно, на диване тесно, до спальни они вновь не успели добраться. Это всегда одинаково: первая вспышка страсти застает их где попало, и только потом уже находятся силы подняться наверх.

Анна ощущает архаровский вес на себе как продолжение близости, от которой всë внутри еще подрагивает и обрывается.

А на душе — тоскливо, муторно. Ей надо вывалить про себя всë самое худшее, чтобы он вспомнил наконец, с кем имеет дело. И как же не хочется этого делать, особенно когда пот еще холодит кожу, а теплое дыхание касается щеки.

— Я помню, как мы готовились к этому ограблению, до сих пор могу детально описать охранную систему банка, его сейфовые комнаты, всё-всё стоит перед глазами. Но только не сам Изюмов.

Архаров молчит, рисуя на ее плече сложные узоры кончиками пальцев.

— Я тогда вообще людей за Раевским не видела, — с мучительной честностью добавляет она.

— Я помню.

— Саш, со мной нельзя говорить о любви, потому что я не знаю ничего страшнее этой напасти.

Его пальцы замирают, а Архаров будто становится тяжелее. Что невозможно.

— В воскресенье вечером я заберу тебя от отца, и мы кое с кем поужинаем, — говорит он после долгой паузы самым обычным, деловитым голосом.

— С кем еще?

— С одним высокородным пройдохой.

— Данилевским?

— Бери выше, Аня, бери выше.

Она смеется, потому что невозможно барахтаться в драмах рядом с человеком, которого ничем не пронять.

Глава 32

Всю субботу Анна думает о любви. Неужели