Кормилица по контракту - Татьяна Бочарова

Валя вспомнила, как Тенгиз, когда первый раз явился к Вадиму в дом, говорил ей, что адрес ему дала Евгения Гавриловна. «Значит, хоть в этом не наврал», — с горечью и болью подумала она и, тяжело вздохнув, произнесла:

— Нет больше кавалера.

— Как нет? — удивилась тетка. — Неужто разлюбил? А говорил-то, что жить, мол, без тебя не может! Болтал, стало быть?

— Не болтал. Умер он, Евгения Гавриловна. Руки на себя наложил.

— Господь с тобой, деточка! — Тетка испуганно перекрестилась. — Да как же это так? С чего? Молодой ведь совсем и красавец.

— Подставил он меня. Оклеветал перед одним человеком. Сильно оклеветал. Вот, не выдержал своей подлости, разрезал вены.

— Пресвятая Богородица, что ж это делается! — Евгения Гавриловна продолжала креститься, качая головой. — Когда ж он, бедолага, преставился?

— Сегодня. Я только что узнала.

— Рыбка ты моя, — сочувственно проговорила тетка. — Тебе бы коньячку нужно к чаю-то. Чтоб в себя придти. Хочешь?

— Не откажусь.

Тетка полезла в буфет за бутылкой. Валя остановившимся взглядом смотрела на круглые стенные часы, стрелки которых показывали половину второго ночи.

— Как чувствовала я неладное, все бессонницей маялась. — Евгения Гавриловна поставила перед Валей на стол бутылку и крохотную, старинную серебряную стопку. Дождалась, пока она наполнит ее, выпьет залпом, потом осторожно спросила: — Ну… а тот-то, перед которым оклеветали… он кто будет? Новый друг сердешный или так?

— Никто, — коротко и резко произнесла Валя и налила еще стопку.

— Ну на «никто» и спросу никакого, — поспешно согласилась тетка. — Ты вот что, давай ложись, я уж так и быть, сама тебе постелю. Жить будешь здесь, уходить и не думай. Мать твоя звонила мне, спрашивала, как ты. Я ей сказала, что все в порядке, что работаешь. Она радовалась, благодарила. Сестра твоя поправляется — она ведь болела чем-то серьезным. Волнуются за тебя, отчего давно не звонила. Так ты им того, завтра звякни. Не с почты, отсюда можешь.

— Звякну, — согласилась Валя.

Известие Евгении Гавриловны слегка вдохнуло в нее жизнь. Значит, с Танькой все нормально, и не нужны никакие деньги. А она-то переживала, что осталась без копейки. Правда… не совсем без копейки. Есть у нее доллары Тенгиза, да что-то не хочется их ни на что тратить, противно.

Тетка покинула Валю и пошла в комнату, ставить раскладушку. Вскоре она крикнула оттуда:

— Готово, иди, ложись.

От коньяка глаза у Вали слипались. Она с трудом доковыляла до постели, кое-как разделась и растянулась на свежей, крахмальной простыне.

Перед взглядом у нее тотчас встало лицо Тенгиза. Не то, перекошенное злобой, красное от водки, каким оно было, когда Валя уходила от него ночью. Другое. Чистое, вдохновенное, страстное. С тем лицом он читал ей свои любимые стихи про Валю-Валентину.

Валя в отчаянии зажмурилась, укусила зубами подушку.

«Тенгизик, Тенгизик, как же ты так? Что же ты натворил?»

Она опять рыдала, обливаясь слезами. Наволочка намокла, в носу щипало, глаза саднило.

Возле раскладушки послышался скрип половиц, неясное, тихое дыхание. Валя поняла, что это тетка — топчется рядом, жалеет, а вслух сказать что-либо боится. Она оторвала голову от влажной подушки.

— Тошно мне, Евгения Гавриловна. Ой, как тошно.

— Еще бы не тошно, девонька. — В темноте теткиного лица было не различить, лишь поблескивали большие, старомодные очки. — Избави Бог от таких испытаний. Сначала ребеночек, затем любимый. Царствие им небесное.

— Не любила я его, тетя! Не его!

— Кого же? — Евгения Гавриловна, кряхтя, осторожно присела на край раскладушки, натруженной, шершавой ладонью погладила мокрую Валину щеку.

— Там… в коттедже… где я работала, был один человек. Отец мальчика, которого я кормила. Он… он для меня все на свете. Он думает теперь, что я шлюха, жадная дрянь.

— Господь с тобой, милая, с чего ему так думать? — Евгения Гавриловна прижала Валю к себе, как младенца, начала тихонько баюкать.

— Думает. Ему… фотографии принесли. Я… там… я… — Валя не смогла договорить, уткнулась в теткин затрапезный халат, затряслась от беззвучных рыданий.

— Ну будет, будет, — тихо увещевала та. — Кто фотографии-то принес? Этот твой, бывший? Тенгизка?

— Д-да.

— Сманить к себе хотел. Ясно. — Старуха вздохнула. — А плакать-то полно. С кем беды не бывает? Ты вон красивая, по тебе парни да мужики сохнут. Оттого и несчастья. А была б уродиной, никто б и не смотрел.

— Вот и хоро-ошо, что не смотрел! — всхлипнула Валя.

— И ничего хорошего. Прокукуешь одна весь век, вспомнить будет нечего. — Тетка замолчала. Очевидно, замечание ее в первую очередь относилось к ней самой. Не густо наградила ее судьба мужским вниманием, кроме ушедшего мужа, да кавалера в фотоальбоме, никого у нее, видать, и не было больше.

— Спи, — сказала Евгения Гавриловна немного погодя, когда Валя затихла, успокоилась. — Что ни делается, все к лучшему. Спи, утро вечера мудренее.