Ах, Мишель, Мишель!.. - Натали де Рамон

— Селестен! — ужаснулась я, невольно высвобождаясь из объятий Мишеля. — Откуда ты знаешь?

— Я не маленький! — Сын поднялся во весь волейбольный рост, как бы подтверждая свои слова. — Я слышал, как ты плакала, когда не смогла родить в прошлый раз. Из-за него! Из-за его козлиных игр!

Бело-серебристый натюрморт на столе в слабом освещении походил на картину старых мастеров. Нежные, как будто бумажные, лилии… И эти совершенно дикие слова Селестена! И его взгляд. Тонкая высокая фигура, освещенная сзади, лица не видно. Может быть, это говорит не он? Мой сын не может говорить такого!

— Сопляк! — взорвался Мишель.

— Не смей так разговаривать с отцом!

— А пусть он оставит тебя в покое! Ты сама виновата! Ты позволяешь ему вытворять с собой все, что ему вздумается!

Я рванулась к сыну. Единственное желание — влепить пощечину. Вероятно, Мишель интуитивно почувствовал это и сжал мою руку, прошептав, как мне показалось: «Спокойнее!».

— Он только притворяется, что любит тебя! — уже со слезами в голосе выкрикивал Селестен. — А на самом деле он даже не в состоянии произнести вслух эти слова! И меня он не любит! Если бы любил, разве бы стал издеваться над моей матерью! Ненавижу! — И почти бегом бросился к лестнице на второй этаж.

Я опять рванулась ему вслед, но муж не выпустил мою руку.

— Мне больно! — сдавленно прошептала я; почему-то мне отказал голос.

— Извини. Я не хотел. — Муж заглянул мне в глаза, но не отпустил. — Пожалуйста, успокойся.

Мы услышали, как наверху хлопнула дверь.

— Я должна поговорить с ним! Что он себе позволяет?! В нашем доме никогда не было ничего подобного!

— Лучше это сделать мне самому. Пожалуйста, я тебя очень прошу, успокойся. Нельзя волновать Жюльет.

— Да, да, конечно! — Я почувствовала, как всхлипываю и уже больше не могу сдерживать слезы. — Мишель… — Я зарылась лицом в рубашку у него на груди. — Что же это такое? Что происходит с нашим сыном?

— Ничего. Во-первых, возраст, а во-вторых — ревность.

— К кому? — Я подняла глаза и заглянула в лицо Мишеля. Его глаза и губы были близко-близко. Уголок губ слева чуть-чуть подрагивал.

— Интуитивная ревность на уровне подсознания.

— Но к кому? Понимаю, если бы к сестренке. Но к тебе, к родному отцу?

— А ты не допускаешь, что так, опосредованно, он ревнует меня?

Мне стало страшно. Не хватало еще, чтобы Мишель начал сейчас каяться передо мной в своих похождениях. После сцены, которую устроил мне сын, я не вынесу никаких исповедей.

— Ты рассуждаешь прямо как психоаналитик, — сказала я. — Опосредованно, интуитивно, на уровне подсознания!

— Да, Полин. Именно так. Я не имел права называть его сопляком.

Последняя фраза имела мало отношения к высказыванию про «опосредованную ревность», но, во всяком случае, не грозила никакой исповедью.

— И не нужно было давать ему вина, — добавила я.

— Да брось ты! Бокал шампанского такого качества не может повредить даже младенцу! Кстати, ты не допила. — Мишель протянул мне мой бокал.

— Ох, Мишель, как бы не навредить Жюльет, — засомневалась я. — Лучше пойди, посмотри, как там наш сын?

— Схожу, схожу. Только давай выпьем за… — Он задумчиво уставился на огоньки свечей, но я не торопила.

— За нас! — донесся сверху из темноты голос Селестена. Щелчок выключателя, и лестницу залил свет, а сын, перегнувшись через перила, виновато попросил: — Предки, не злитесь на меня, я вас люблю!

— Спускайся к нам, — сказал Мишель. — И тоже не обижайся, я сам не знаю, как из меня вырвалось это слово.

— Ну, пап! «Сопляк» — ерунда по сравнению с тем, что я тебе наговорил. Мам, давай включим нормальный свет. Ну их, эти свечи. Это, наверное, из-за мрака на меня такое нашло.

— Бывает, сынок, — согласился Мишель.

Я молча включила обе кухонные люстры и дополнительно — бра над барной стойкой. Канделябр сразу превратился в неуместную декорацию. Я решительно задула свечи.

— Нет, правда, пап. Точно — из-за темноты. — Селестен плюхнулся на стул и деловито начал намазывать паштетом кусок хлеба. — Я вошел в свою комнату, зажег свет и увидел в зеркале свое отражение. Но ведь полный придурок с этими синими волосами! Как я раньше этого не замечал?

— Ну-у, — протянул Мишель, пожимая плечами и тоже приноравливаясь к паштету.

— Нет, правда, пап! Почему ты не мог сказать мне об этом раньше?

— Видишь ли, прическа — личное дело каждого. Мы в мою юность тоже по-всякому старались эпатировать окружающих.

— Как, пап?

— Скажем, отращивали длинные волосы, стремились пройтись в людном месте босиком…

— И ты ходил босиком? — с неподдельным ужасом спросил Селестен.

— А тебе слабо? — отозвался Мишель.

— Пап, но это негигиенично! Можно же придумать что-нибудь другое.

— Можно. Например, залезть на Вандомскую колонну.

— Только не босиком, а в ластах!

Мне вдруг показалась, что я на спектакле. Не потому, что уж слишком идиотской была беседа, а потому что мне в ней не было места. Нет, меня не изгонял никто, и никто не запрещал мне вставить слово, просто им было хорошо и без меня. Глупейшая тема! А они оба рассуждают всерьез, и я чувствую, как им важно то, что каждый услышит в ответ от собеседника. Или я что-то не понимаю, или это так и должно быть? Например, я, общаясь с Селестеном, ни на секунду не забываю, что он мой ребенок. А они болтают как два приятеля, причем два не очень далеких человека. Или чужая беседа со стороны всегда кажется глупой?..

— Мам, — наконец, сыто облизнувшись и допив свой бокал шампанского, Селестен обратился ко мне. — Я, пожалуй, больше никогда не буду краситься и сделаю прическу, как у папы. Ведь есть какой-то шампунь, чтобы восстановить цвет волос?

— Есть, конечно, — улыбнулась я.

— Вот и отлично, — сказал Мишель. — Вы тут не скучайте, поболтайте про шампуни и разрежьте дыню. Селестен, сынок, принеси-ка ее из прихожей. А я пойду просмотрю кое-какие бумаженции. Дивный ужин, Полин! Спасибо. — Мишель послал мне воздушный поцелуй и удалился.

Мы с Селестеном принялись укладывать фарфор в посудомоечную машину.

— Мам, правда, не обижайся на меня. Ну, мам, не молчи!

— Малыш, давай больше не будем об этом. — Я взлохматила его ярко-синие вихры. — Сама виновата. Надо было как-то по-другому сказать тебе про сестричку.

— Как, мам? На ходу? «Эй, Сел, ты забыл свои кеды! Да, кстати, я беременная!» Так, что ли?

Я оторопело усмехнулась. Было ужасно странно и в то же время не особенно приятно слышать такие рассуждения от сына. Мне всегда казалось, что мы достаточно близки, и вдруг выясняется, что он циничный и взрослый.