Если я буду нужен - Елена Шумара

– Сама дура.

Он вытащил носовой платок, подержал его под дождем и протер разбитое колено. Потом тем же платком привязал к ранке мясистый подорожник.

– Все, жить будешь, не помрешь.

– Спасибо, – сдалась Алина и первый раз посмотрела ему прямо в глаза.

Черные-то какие! А лицо бледное, белое почти. Прямо вампир из книжки.

– Ну пока. – Мальчишка качнул тесемку Алининого капюшона и пошел к старым сараям, зябко поеживаясь внутри намокшего свитера.

И тут Алина разревелась. Громко, в голос. Сбросила рюкзак, пнула его ногой, еще и еще раз. Выдернула из кармана подсунутую Игорем конфету, отшвырнула в крапивные заросли. Спряталась за волосами, покрытыми водяным бисером, крикнула:

– Не хочу, ничего не хочу!

– Зовут-то тебя как?

Вернулся.

Тонкими пальцами раздвинул занавес ее волос. Щелкнул по носу.

– Алина, – проскрипела она.

Рыдать почему-то совсем расхотелось.

– А ты кто такой?

– Зяблик. Капюшон надень.

– Как это – Зяблик?

– Никак. Просто Зяблик, и всё. Проводить тебя?

Алина замялась, потом с благодарностью выдохнула:

– Да.

– А ведь ты чего-то боишься. Чего?

– Не знаю…

– Знаешь. Скажи! – Зяблик подал Алине рюкзак словно пальто.

– Джентльмен, – съязвила Алина, просовывая руки в лямки.

– Твой рюкзак – ты и неси, – улыбнулся он, – так что у нас там со страхами?

И правда, что? Ведь не было, ничего же не было. Вот только страх, да. Страх был всегда – едкий, жгучий, затекающий в глаза и уши соленой водой. Он приходил без причины, опрокидывал и снова исчезал на дни и месяцы. Но не такой, как сейчас, совсем не такой…

– Ничего! Были страхи да вышли.

– Не верю, но дело твое. Вперед!

Зяблик шмыгнул носом и кивнул в сторону Алининого дома, будто точно знал, куда нужно идти.

Дождь отодвинулся к реке, оставив после себя легкую морось и ошметки облачной ваты. Пустырь, скорее подмоченный, чем умытый, звонко чавкал под ногами. Алина сняла насквозь промокшие туфли и шла босиком, рискуя распороть пятки битым стеклом.

– Давай кто выше кинет. – Зяблик поднял небольшой камень. – Если ты, значит, скоро война. А если я, то мы с тобой умрем. В один день.

– На войне?

– На самом деле.

– Не буду кидать, – насупилась Алина.

– Как хочешь. А я кину.

Зяблик размахнулся, выбросил руку, и камень серой пулей взмыл вверх. Повисел немного и, разрезая плотный воздух, пошел обратно. Плюх! Алину обдало холодными брызгами.

– Ты что?! – возмутилась она.

– Грязному – грязь, – весело сказал Зяблик, – все честно.

Одежда липла к телу мокрыми тряпками, Алина мерзла и громко хлюпала носом. Сейчас бы горячего супа – куриного, с мягкими гусеницами макарон. И чтобы никто не стоял над душой и не твердил извечное «ешь, а то из-за стола не выйдешь». Сидеть на теплой табуретке, поджав под себя ноги в шерстяных носках, слушать сип закипающего чайника, и ложка за ложкой…

– И все же, от кого ты бегаешь? – Зяблик то ли улыбался, то ли просто кривил губы.

– От себя, – огрызнулась Алина.

– Это не ответ.

– Тогда скажи, почему ты Зяблик.

– Потому что.

– И это не ответ.

– А разве я должен тебе отвечать?

Вот нахал! Алине захотелось обидеться на него, прямо до слез. Но слез не было. Как не было и страха, сжиравшего ее еще полчаса назад.

– Где ты живешь? – спросил он.

– Космонавтов, одиннадцать. А ты?

– Космонавтов, одиннадцать.

– Как это? – оторопела Алина. – Я тебя не видела никогда!

– Ну, значит, я вру, – усмехнулся Зяблик.

И снова Алина не смогла обидеться на него, как ни старалась.

На скамейке возле подъезда, подложив полиэтиленовый пакет, сидела Татьяна Петровна из восьмой квартиры. Сморщенные ручки крепко держали книгу, обернутую в газету. Алина поздоровалась.

– Участковый приходил, – прошамкала соседка. – Говорит, полоумный у нас тут завелся. Фотку его приклеил на дверь, да я содрала. Поганый больно.

Согревшуюся было Алину снова зазнобило.

– Вы что, Татьяна Петровна? Его же ищут!

– А ты старших-то не учи! – Соседка, охнув, поднялась, запахнула сизый плащик и похромала к соседнему подъезду. Видно, собиралась содрать очередного поганого Хасса.

Зяблик, на время разговора словно растаявший в воздухе, потянул Алину за рюкзак:

– Пойду я. Ничего не хочешь мне сказать?

– Не знаю, – растерялась Алина. – Ну… платок твой… постираю, отдам.

– Это не ответ.

Он развернулся и сделал шаг. Потом другой, третий… На пятом Алина заволновалась, скрутилась тугим узлом. Крикнула ему в спину:

– Кто ты такой?!

Не оборачиваясь, он ответил:

– Зяблик.

И побежал по присыпанному желтеющими листьями асфальту.

Глава 3

Старые лица

Мне – шестнадцать

Под дверью Берлоги чернела дыра. Кто-то рыл землю – широкими гребками, торопясь, захлебываясь. Рыл недавно, и часа не прошло. Однако не дорыл. То ли спугнули его, то ли надоело. Я снял замок и потянул ручку. В Берлогу хлынул свет. Так и есть – никаких следов. Да и кто мог пролезть в такую щель? Разве что собака.

Собаки здесь, в Брошенном краю, не приживались. Осталась только одна. Владел ею Хрящ, тип во всех отношениях гнусный. Он был вороват, груб и злобен, впрочем, в злости и грубости я ему не уступал. Враждовать мы не хотели, а дружить, пожалуй, не могли. А потому держали нейтралитет, уже долгих шестнадцать месяцев.

И вот теперь Хрящевая собака подкопалась под мой сарай. Нехорошо.

Я любил свою Берлогу, все в ней было устроено под меня – и крепкий выскобленный стол, и топчан с полосатым матрасом, такие бывают в детских лагерях, и старые вещи, которые помнят всех владельцев. Всех, даже тех, что позорно сбежали в большие города и чуть менее позорно – на тот свет. В Берлоге я почти не жил. Если, конечно, считать за «жил» то место, где человек пережидает темноту. Ночи мои принадлежали матери. Едва ли она замечала дневные уходы и возвращения, но в сумерках начинала ждать. Сидела за швейной машинкой, укладывала строчку за строчкой и ждала. Ныть – не ныла, но чернела глазами и пела тонко, как стонала. Я знал это и шел к ней, запирая Берлогу на висячий замок.

Со вчерашнего дня осталось немного печеной картошки. Неплохая оказалась картошка, соседка притащила матери мешок – за то платье из голубого шелка. Ткань была как вода, почти прозрачная. Я мыл руки в этой ткани, я почти пил ее и не хотел знать, что с ней будет потом. Через два дня ткани не стало. Зато соседка постройнела, а слабый бюст приобрел новые формы. Такие вещи мать умела делать, как никто.

Я сдирал с картошки бурую кожицу,