Лукан. Конец - Адриана Бринн

— Это все была уловка, чтобы заманить меня сюда, не так ли? — Я направляю вопрос своему papa. Его безразличное выражение лица только еще больше злит меня.

— Ты прекрасно знала, что это произойдет, Арианна. Не прикидывайся невеждой сейчас, это уже не поможет. — Он садится обратно. — И следи за своим чертовым тоном, когда говоришь со мной.

— Пошел ты! — Впервые в жизни я проклинаю своего отца вслух. Перед Святой Троицей. Мне все равно. С сегодняшнего дня он не имеет надо мной власти. Нет, сенатор Бастиан Кентон имеет.

В комнате воцаряется полная тишина, а мой papa встает со своего места с убийственным выражением лица.

Я поступаю безрассудно.

Импульсивно.

Эмоционально.

Мне все равно.

Я закончила.

Крепко сжав клинок, я подношу его к шее, отрезаю прядь волос и бросаю его к ногам отца. Комната разражается негромким ропотом.

Они прекрасно понимают, что это значит.

Я разрываю свои связи с семьей.

Это равно тому, что быть крысой.

Не давая отцу ни секунды времени, тем же лезвием я срезаю еще больше волос и бросаю их и клинок в сестру. Он врезается в стену позади нее. Я могла бы попасть в нее, если бы захотела. Она отличный стрелок, но я и сама способна держать удар.

— И пошла ты! — кричу я ей. Я разочарована отсутствием у нее эмоций. — С меня хватит идти через огонь ради тебя! Вас обеих! — Я кричу, как мне кажется, впервые в жизни. Ненавижу, когда мой голос дрожит, это показывает слабость. Я не могу себе этого позволить.

Бросив последний взгляд на сестру, я разворачиваюсь и ухожу вместе с незнакомыми мужчинами.

Арианны Луны Паризи больше нет.

На ее месте рождается будущая первая леди Соединенных Штатов Америки.

В Вашингтоне даже не подозревают, что их ждет.

Мой будущий муж даже не подозревает, что рядом с ним будет спать его враг номер один.

БОГИ И МОНСТРЫ

КАДРА

«Но я доверяла тебе». — Мила

Я до сих пор чувствую жжение кнута, который три раза в неделю в течение десяти лет обрушивался на мою спину. Я все еще чувствую каждый удар и каждую пощечину на своей коже, даже сейчас, когда моя кожа зажила. А вот моя душа — нет. Она все еще кровоточит, не переставая, и кажется, что никогда не перестанет. Я всегда была не такой, как все, никогда ни с кем не сходилась, даже в собственном доме, а уж вне его, тем более. Я всегда задавалась вопросом, не в этом ли причина того, что я была мишенью для издевательств отца. Смотрю на него, такого уязвимого и слабого, стоящего передо мной на коленях, как будто я его создатель и готова отправить его прямиком в ад, где ему самое место.

Моя nonna4 учила нас молиться Господу, когда нам нужно было наставление или исцеление. Она была моим любимым человеком еще при жизни, поэтому я ей верила. Я верила в ее всемогущего Бога и молилась ему каждую ночь, чтобы он уберег меня от плохого человека. Я молилась на коленях и взывала к нему, чтобы он уберег меня.

Он не слушал.

Бога нет.

Если он или она существует, то почему же невинные страдают от рук такого зла? Почему страдают хорошие люди, а зло царит на Земле, оставляя после себя лишь хаос и боль?

Я смотрю на змеиный хлыст, который крепко сжимаю в руке. Руки дрожат, но не от страха — никогда. Никогда больше. Меня трясет от гнева, который я столько лет держала в себе. Я сгорала и умирала внутри, позволяя ярости и боли поглощать меня годами, пока не наступила эта ночь. Ирония в том, что ночь, когда меня лишили всего человеческого, была той самой ночью, которая освободила меня. Теперь я чувствую лишь жгучую ярость, которая грозит уничтожить все хорошее, что во мне осталось.

Я ничего не чувствую.

Не боль, не сожаление.

Ничего.

Именно это я чувствую, глядя на человека, стоящего на коленях и прикованного к стене, как грязная бешеная собака. Я не проявляю к нему милосердия, как он никогда не проявлял его ко мне.

Габриэле Паризи всегда был гордым человеком. Он не будет умолять, да я, честно говоря, и не жду этого, но он сильно пострадает за свои грехи. Пять плетей по рукам и семь пощечин по лицу. Двенадцать раз меня били, три раза в неделю, постепенно увеличивая количество ударов по мере взросления. До плетей он бил меня другими способами. Способы, которые причиняли больше боли, чем плети, удары и пощечины. Он ранил меня словами.

Слова наносят больше вреда, чем любой кнут.

Синяки заживают, но слова остаются с вами навсегда, преследуя вас до тех пор, пока вы просто не захотите покончить со всем этим.

Я хотела покончить со всем этим.

Я хотела, чтобы боль просто ушла.

Я хотела, чтобы мои сестры были в безопасности от меня.

От них.

От моего гнева и обиды, которые однажды заразят и их. Так говорил Габриэле, и я, наивная, верила его словам, не зная, что это всего лишь его способ манипулировать мной, причинять мне боль. Пока я не повзрослела и не научилась давать сдачи. Меня по-прежнему били и хлестали, но я испытывала огромное удовлетворение каждый раз, когда попадала в цель и слышала, как плохой человек хрипит от боли. За это он наказывал меня вдвое сильнее, но к тому времени я уже оцепенела. Я отключалась и научилась блокировать боль. Боль в моем теле и в моем сердце.

Мне было десять лет, когда я на собственном опыте убедилась в жестокости отца и его необоснованной ненависти ко мне. Первый раз отец выпорол меня в день моего десятого дня рождения. Помню, как мне было грустно в тот вечер, как я была разочарована тем, что меня не ждали на дне рождения, как Арианну и Милу за несколько месяцев до этого. Мама сделала все возможное для них, но никогда — для меня. Мой юный ум не мог понять, что такого особенного было в моих сестрах, и поэтому мне не хватало такого же отношения.

Разве я не была достаточно умной?

Достаточно симпатичной?

Достаточно дружелюбной?

Теперь я знаю, что это было не так.

Со мной все было в порядке.

Просто я родилась после него.

Еще не родившийся мальчик Паризи.

Наследник моего отца.

Мальчики в семье Паризи встречаются