Скорпион - Авина Сент-Грейвс

— До травмы ты обезвреживала противников вдвое крупнее тебя за сорок восемь секунд. Закончила обучение первой в группе. Попадала чаще, чем промахивалась. Хочешь, чтобы я перечислил все успешные операции?

— Всё равно не интересно. — Если уж и работать в охране, то не у бывшего.

Обхожу его, цепляясь за дверную ручку, и роюсь в кармане в поисках ключа.

— Начальная зарплата для специалиста твоего уровня — девяносто тысяч.

Я заинтересована.

— Ладно.

Ответ вырывается быстрее, чем я планировала. Такие деньги покроют кредит Эми на учёбу и часть её медсчетов.

По ошибке поднимаю на него взгляд — и вижу, как его губы растягиваются в полуулыбке. Всё такой же зазнайка.

— Можешь переехать завтра и начать через две недели. Пришлю адрес.

— У меня есть квартира.

Он кивает:

— До завтра, полагаю.

Сужаю глаза. В повестке на двери этого не указано.

— Как ты вообще всё это узнал?

Зачем спрашиваю? Хедж-фонд его семьи — лишь прикрытие, настоящие деньги идут из теневого бизнеса города. Отец Матиса пришёл бы в ярость, узнай он, что сын рассказал своей пятнадцатилетней девушке, что их семья состоит в подпольном обществе.

— Мы с тобой уже не те дети, что были. В нашей работе чем лучше ты что-то делаешь, тем больше у тебя врагов. — Он делает шаг вперёд, будто хочет прикоснуться. — Залак… — Я отворачиваюсь, зная, что он скажет дальше. — Мне жаль о твоей сестре и твоей команде. Я… я здесь, если тебе нужна по...

— Мне не нужны твои подачки, — огрызаюсь я, когда нога пронзает болью. Чёрт, мне нужно сесть.

Не лучший тон для разговора с новым боссом или человеком, который пытается помочь. Мне нужно сесть и выпить. А значит — ему уйти.

— Можешь говорить что угодно, но не смей унижать меня таким тоном. Я не ищу смерти, Залак. Если бы я хотел благотворительности, у меня достаточно возможностей.

— Когда ты стал таким засранцем? — Я всегда была одной. Матис, которого я помню, был королём мягких формулировок.

— Когда потерял единственное, что имело значение. — Его взгляд прожигает меня насквозь, вытаскивая наружу всё, что я скрывала. — Прими мои соболезнования или нет — они для тебя в любом случае.

Киваю, проглатывая ком в горле.

— Спасибо. И мне… мне жаль твоих родителей. — Глубоко вдыхаю, расправляя плечи. — Я была на задании и узнала о случившемся только через две недели после похорон. Хотела бы быть там. Они… они были семьёй, которой у меня никогда не было.

Он печально улыбается:

— А ты была дочерью, о которой они всегда мечтали.

Глаза наполняются слезами, и я отворачиваюсь, поворачивая ключ в замке, чтобы он не видел, как низко я пала. Дверь щёлкает, и я приоткрываю её, давая понять, что разговор окончен.

Но вместо того чтобы остаться на месте, как воспитанный человек, этот мелкий ублюдок протискивается мимо меня и входит в квартиру, включая свет, будто здесь хозяин.

— Я не приглашала тебя. — Я скриплю зубами, ненавидя, что он видит этот жалкий студия: убитый диван, стол, покрытый кругами от стаканов, и одеяло, которое давно пора выбросить. Кроме одной фоторамки с Гаей, Ти-Джеем и мной у телевизора — ничего, что напоминало бы дом.

Несмотря на нищету и мой вид, он даже бровью не ведёт, облокачиваясь на кухонную стойку со скрещёнными руками, будто это я вторглась в его пространство.

— Тогда скажи мне уйти.

Я скорее задохнусь, чем снова скажу ему эти слова.

Ковыляю внутрь, бросаю шлем и рюкзак на стойку, достаю из холода два пива. Он отказывается, и я прижимаю одну бутылку к распухшему глазу. Конденсат смешивается с кровью, стекающей со лба на шею, но я делаю вид, что ещё не сошла с ума и не потеряю сознание. Прислоняюсь к холодильнику, молясь, чтобы и вторая нога не подкосилась.

Замечаю красную сумку на столе не сразу.

Аптечка.

Не моя.

Он знал, что я сегодня дерусь?

Матис кивает на единственный стул:

— Садись.

— Сама справлюсь. — Не впервые приходится зашивать себе раны без врача, антибиотиков и хороших обезболивающих.

— Тебе нужны швы. — Он оглядывается, открывает ящик и достаёт швейный набор. Он уже был здесь? — Если только ты не хочешь, чтобы тебе зашили рану обычными нитками.

Сужаю глаза.

Да чёрт с ним. Соглашусь только потому, что не могу позволить себе новые простыни.

Стул скрипит под моим весом, и грустно, что приходится сдерживать вздох облегчения.

— Есть сильные обезболивающие? — спрашивает Матис, следуя за мной с аптечкой.

Я открываю пиво краем стола и поднимаю бутылку в ответ.

Его скула дёргается, но он молчит, пока я залпом выпиваю две трети. На вкус — как ароматизированная грязь, а металлический привкус крови не улучшает ситуацию.

Матис методично раскладывает инструменты, даже протирает стол антисептиком перед тем, как постелить салфетку. В аптечке есть всё: от парацетамола, который он заставляет меня запить водой, до бинтов и инструментов для швов.

Не могу доказать, но уверена — он ожидал, что я выйду из боя избитой. Иначе зачем таскать с собой аптечку?

Надев медицинские перчатки, он поворачивается ко мне с антисептиком и ватой.

— Будет больно.

Пожимаю плечом:

— Привыкла.

Его челюсть снова напрягается. Я сдерживаю реакцию на жжение во лбу, кроме лёгкого вздоха. Эта боль почти приятна.

Контролируемая. Лучший вид.

Допиваю первое пиво и открываю второе, пока он берёт иглу с нитью и пинцет. Вцепляюсь в сиденье и кряхчу, когда остриё прокалывает кожу. Он не реагирует, зелёные глаза сосредоточены на ране, руки работают быстро и уверенно.

На мгновение мне кажется, что вижу, как он оживлялся, ухаживая за животными. Если бы его семья была другой, он носил бы халат ветеринара, а не костюм, зашивая раны после подпольных боёв.

Шиплю, когда игла снова входит в плоть.

— Ты умеешь шить. — Не вопрос, а попытка разрядить обстановку.

— Сегодня ты была медленнее обычного.

Я поднимаю на него глаза:

— Чем обычно?

Матис не отвечает.

Он видел мои бои? Сколько раз?

Неужели я настолько оторвалась от реальности, что перестала сканировать толпу? В чём смысл знать выходы, если я не вижу угрозу?

Часть меня хочет спросить, почему он не подошёл раньше. Годами я знала, что не готова встретиться с ним. Может, он тоже это понимал.

Вздрагиваю от неожиданного укола, резко вдыхаю, уставившись в пол.

— Ты не спросил, почему я ушла.

— У меня много вопросов, Lieverd, — говорит