Под тенью твоих чувств - Нетта Хайд

Я отдергиваюсь, охваченная недоумением и дикой растерянностью. В голове каша – воспоминания, выгодная сделка, темнота. Я ищу опору и не нахожу ее. Все, что кажется реальным, тут же размывается.

– Вы меня с кем‑то путаете.

– Нет. Нет. Нет.

Она вздрагивает, словно я бью ее своим ответом, затем отстраняется и, не отпуская меня взглядом, обхватывает мое лицо руками. Пальцы дрожат. Ее глаза полны слез, морщины вокруг них глубже, чем я помню – годы выдолбили их в кожу. Темный платок соскальзывает с ее головы, демонстрируя ее волосы, которые когда-то были темными, сейчас они поседели до пепельного оттенка. Она выглядит значительно старше, чем тогда. Больше нет той улыбки, с которой она встретила меня в день моего приезда. Больше нет того образа шикарной домохозяйки, будто она живет в вечном трауре.

– Я отказывалась верить в это, – она шепчет и трепетно проводит пальцами по моим волосам, будто хочет убедится, что я существую.

Она делает это аккуратно, будто не хочет причинить мне боль. Но меня ранит все: память о семье, в которую я попала тогда, ненависть к их обожаемой дочери, к себе за ошибки, к каждому кусочку прошлого.

– Вы не могли бы перестать меня трогать? Мне некомфортно, – выговариваю я без интонации, не позволяя эмоциям прорваться. Я не хочу чувствовать на себе прикосновения чужого человека.

Она опускает руки на свои колени, прикрытые длинным синим платьем, и судорожно трет их пальцами, как будто ей холодно. Она не отводит взгляда от моего лица, и мне так все равно сейчас на нее и на ее речи.

– Скарлетт… – ее голос ломается. – Где… где ты была все это время? Я не могла поверить, что ты погибла. Я отказывалась принимать это. Когда я увидела тебя здесь в тот раз, я боялась, что сошла с ума, но… я счастлива, что это правда, что ты жива.

А я уже так не думаю… Если бы я все-таки утонула, как сказала тогда Карлотта Болдуин, возможно, всем вокруг было бы куда проще. Мне, в том числе.

– Ты так повзрослела, – произносит она, грустно улыбаясь. – Стала такой женственной, такой красивой, такой прекрасной. У тебя… у тебя очень красивые глаза, Скарлетт. Веснушки….

Она осторожно тянется своей рукой к моей, накрывая ее и поглаживая большим пальцем. Прикосновение не греет, оно вызывает у меня холод, отрицание происходящего, непонимание ее поведения.

– Перестаньте! – предупреждаю я, брезгливо отдергивая руки и поднимаясь на ноги. – Что вам от меня нужно?! Зачем вы ходите сюда?! Что хотите от моей Жасмин?! – резко спрашиваю я, чувствуя лишь гнев за то, что она осмеливается приходить сюда.

Она молчит, прикусывает бледные губы, переводит взгляд к могиле – к месту, где похоронена моя тетя. Хмурюсь, когда вижу, как ее глаза становятся на секунду пустыми.

– Скарлетт…

– Извините, но, если вы не собираетесь отвечать на мои вопросы, я уйду, – спокойно произношу я, хотя, не уверена, что хочу слушать ее.

– Я отвечу, но, может, мы уйдем в другое место? Можно, я угощу тебя карамельным кофе? – спрашивает она, смотря на меня снизу вверх с искрами мольбы во взгляде. – Обещаю, что я не буду задерживать тебя. Но я хочу с тобой поговорить, и клянусь, что все тебе расскажу и объясню.

– У вас есть полчаса, по истечению которых вы снова забудете о том, что я существую.

Я не понимаю, зачем мне нужны эти разговоры, но в то же время понимаю, что это может немного отвлечь меня от мыслей о Тео, о финансах и о дальнейшей жизни.

– Хорошо, хорошо, – произносит она, поднимаясь и чуть ли не падая. – Пойдем. Моя машина стоит неподалеку.

В кафе, где по странному стечению обстоятельств оказывается мало людей, мы занимаем столик у окна. Я сажусь напротив Мариэллы Болдуин – женщины, проявившей ко мне вежливую доброту, которую я, идиотка с бесящим характером, не оценила.

Стоит ли мне относиться к ней по-хорошему? Честно говоря, я бы предпочла не испытывать к человеку, который для меня был и остался никем, каких-либо чувств.

Сейчас же мне нужно просто отсидеться где‑то до полуночи, а затем вернуться домой, упасть в постель и страдать от последствий собственного упрямства.

Избегая ее настойчивого взгляда, я поворачиваюсь к окну, обращая внимание на то, как сильно сменилась погода – прежней солнечности нет, поднялся ветер и нагрянула пасмурность – предвестники дождя. Кажется, сама природа отражает мое внутреннее состояние и позволяет мне молча депрессовать.

Мои ладони лежат сложенными на столе, и вдруг я снова чувствую это прикосновение, которое словно сдирает с кистей слой кожи своей неуместностью. Я не воспринимаю этого и отдергиваю руки, плавно убирая их под стол, на свои колени. Перевожу взгляд на миссис Болдуин, видя, как в уголке ее глаза появляется крошечный намек на слезинку. В чем дело? Ей внезапно стало грустно?

– Скарлетт…

– Что?! – спрашиваю я, возможно, немного резче, чем следовало бы. Я понимаю, что не могу винить эту женщину за то, что она воспитала такого ребенка, который чуточку испортил мне жизнь. Я даже не имею права винить Карлотту – у меня была голова на плечах, я знала, на что иду, я все прекрасно понимала и все равно сделала этот выбор.

– Я так виновата перед тобой… – шепчет она, опуская голову и пряча от меня свои глаза, будто передо мной сидит не взрослая женщина, а маленькая девочка, которая объясняется перед строгой мамой за разбитую вазу из ее коллекции.

– Если вы думаете, что я буду вытягивать из вас по предложению, – произношу я, давая понять, что не поддамся на эти увиливания, – вы ошибаетесь. Отвечайте прямо на мой вопрос, и я уйду. Что вам нужно?!

Она закусывает губу, и мой взгляд падает на ее ладонь – на подушечку большого пальца, истерзанного бесконечными касаниями ногтя указательного.

– Это… – она замолкает, проводя одной ладонью по щекам, – это будет очень больно, Скарлетт.

Больно? Мне кажется, я познала каждый оттенок боли: физическую, душевную, нервную, нравственную и даже ту, что носит имя одиночества – я прожила каждую. И уверена, что ничто не сможет по-настоящему удивить меня сейчас и сделать больнее.

– Как-нибудь справлюсь, – отвечаю я, лениво пожав плечами.

– С чего бы начать…

– Сразу с фактов – так вы сэкономите и себе, и мне время.

Она молчит, ее взгляд сосредотачивается на моих глазах, будто она пытается увидеть в моих зрачках свое отражение.

– Мне было очень