Неуловимая подача - Лиз Томфорд

– Послушай-ка. – Исайя встает со скамейки. – Что, черт возьми, с тобой не так?

Брайан, кажется, искренне смущен, как будто он просто констатирует факты, а не пытается обидеть меня своими словами.

– Исайя, все в порядке. – Я тяну его за руку, чтобы он вернулся на скамейку рядом со мной. – Он прав.

Как ни неприятно услышать эти слова, это именно то напоминание, в котором я нуждаюсь, чтобы пережить сегодняшний вечер и завтра снова отправиться в путь.

35

Кай

Когда мы выезжаем из центра города, направляясь домой, Миллер смотрит в пассажирское окно моего пикапа на городские небоскребы.

Я не спрашиваю, что случилось, потому что мы оба знаем. Через несколько часов она уезжает; утром обратный отсчет нашего времени, проведенного вместе, достигнет нуля.

Переводя взгляд с дороги перед собой на нее, я тянусь через центральную консоль и кладу ладонь ей на бедро. Миллер вздыхает, а потом накрывает мою руку своей и крепко стискивает.

Она улыбается мне через плечо, но улыбка не затрагивает глаз.

Именно Миллер вытаскивает Макса из автокресла, когда мы возвращаемся домой, и прижимает его к груди, когда мы заходим внутрь. Она не ставит его на ноги и не отпускает, и я слишком хорошо понимаю это чувство. Я поступаю так же, когда отправляюсь на целый день на поле, но, в отличие от меня, когда Миллер завтра выйдет из дома, она уже не вернется.

Когда она направляется в свою комнату, я останавливаю ее, обнимая за талию.

– Подожди. – Я киваю в сторону кухни. – У меня есть кое-что для тебя, прежде чем мы уложим его спать.

У Миллер между бровями появляется морщинка, но, держа моего сына у себя на руках и выглядя как моя гребаная мечта, она идет за мной на кухню.

Когда я выставляю на стол прямо перед всемирно известным шеф-кондитером приготовленный мной торт, Макс восторженно хлопает в ладоши, что еще больше тешит мое самолюбие.

– Ты испек мне торт? – спрашивает она.

Я поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на подарок, прикусив нижнюю губу.

– Сегодня твой день рождения, Миллс. Каждый заслуживает праздничный торт.

Она улыбается самой грустной улыбкой, которую я когда-либо видел.

– Я не просила, чтобы для меня приготовили торт с тех пор, как была маленькой девочкой и мой папа попробовал его испечь. Правда, получилось не очень вкусно.

– Что ж, не стоит возлагать больших надежд. У меня такое чувство, что мы с Монти готовим одинаково хорошо.

Она смеется, но я слышу, как эмоции застревают у нее в горле. Сегодня у нее тяжелый день, и да, в каком-то смысле я хотел, чтобы ее уход был тяжелым. Я хочу, чтобы она чувствовала себя настолько привязанной к этому месту или человеку, чтобы ей было очень больно с ними расставаться, но я чертовски люблю эту девушку, и последнее, чего я хочу, – это чтобы она расстраивалась, особенно в свой день рождения.

– Коржи покупные, так что в этом плане мы должны быть в безопасности, но мне пришлось самому приготовить глазурь. Вот в чем может быть проблема. – Я смущенно почесываю затылок.

Она слегка надавливает на краешек, предлагая Максу слизнуть кусочек с пальца, и как только он кладет его на язык, его личико морщится, как будто это не сладкий десерт, а худшая форма пытки.

– О нет, – ворчу я. – Нехороший знак.

Миллер снова облизывает тот же палец, отправляя его в рот. Кивает, как будто размышляет.

– На вкус паршиво.

Я не могу удержаться от смеха.

Ее зеленые глаза смягчаются.

– Спасибо, Кай. Это… – Она просто кивает, не в силах добавить больше ни слова.

– Лучший торт, который ты когда-либо пробовала?

На ее лице появляется улыбка.

– Что-то в этом роде.

Перегнувшись через разделяющий нас кухонный столик, я целую ее.

– И еще кое-что.

– Еще кое-что? – Она берет Макса поудобнее, утыкаясь в него носом. – Еще кое-что, Букашка?

Он смеется, а я протягиваю через прилавок маленький подарочный пакет. Ее внимание переключается с него на меня.

– Ты не обязан был мне ничего покупать.

– Он маленький. На самом деле безделица.

Макс наклоняется и достает из верхней части пакета темно-желтую салфетку.

– Спасибо за помощь, – подбадривает Миллер, опуская в пакет руку. Я наблюдаю за тем, как она рассматривает фотографию в рамке. Ее лицо меняется, она прикусывает язык, глаза мгновенно становятся блестящими. Она не сводит с нее глаз, и когда она моргает, по ее щеке скатывается первая слеза.

– Миллс…

Она отстраняет меня, продолжая рассматривать фотографию. Это фотография, которую Исайя сделал пару недель назад. Мы с Миллс сидим на диване в гостиной, Макс дремлет на ней, а она использует мое бедро в качестве подушки. Шоколадно-каштановые волосы рассыпались по моим ногам, и я положил руку ей на голову, глядя на нее сверху вниз, как будто она – лучшее, что я когда-либо видел.

– М-м-м, глусно, – говорит Макс, указывая на слезинку, скатывающуюся по ее щеке.

Она вытирает ее.

– Нет, детка. Мне не грустно. Я счастлива. Я просто плачу, потому что сильно люблю тебя.

Проклятие. Сейчас я заплачу. Как, черт возьми, это может завтра закончиться?

Я прочищаю горло.

– Я купил такую же фотографию в рамке для комнаты Макса.

И для своей.

– А еще в пакете лежит открытка.

Миллер бросает на меня невозмутимый взгляд, словно говоря, что и одной фотографии сегодня было достаточно, чтобы заставить ее расплакаться. Она усаживает Макса на стол, а сама роется в пакете и достает поздравительную открытку.

Она простенькая, в ней нет ничего кричащего или экстраординарного, но внутри Макс оторвался с зелеными и оранжевыми карандашами. Она вся исписана его каракулями, а в самом низу я подписал ее за него.

С днем рождения, Миллер.

Я тебя люблю.

С любовью, Макс.

Она смеется.

– Ты нарисовал это для меня? – спрашивает она моего сына. – Спасибо, Букашка. Это прекрасно. Я буду хранить ее вечно и просматривать всякий раз, когда буду скучать по тебе, а это будет постоянно.

Я наблюдаю за ней, как она наблюдает за моим сыном. Она проводит рукой по его волосам, ее внимание возвращается к открытке.

– Спасибо.

Эти слова адресованы мне.

– С днем рождения, Миллс. Я надеюсь, что это твой лучший день рождения на сегодня.

Она усмехается в ответ.

– Да, это так. Благодаря вам двоим.

Обычно мы не укладываем Макса спать вдвоем. Если я вовремя прихожу домой, это делаю я, а если я все еще на поле, спать его укладывает Миллер. Но сегодня она здесь в последний раз, и мы оба идем в его комнату.

Я меняю ему подгузник, переодеваю в пижаму и быстро чищу его маленькие зубки, но передаю его Миллер, чтобы она могла укачать его перед сном. Завтра, перед тем как отправиться в путь, она проведет с ним всего час или около того, так что сегодня вечером я дам ей столько времени, сколько она захочет.

Они вместе усаживаются в кресло-качалку, а я стою у двери и наблюдаю, пытаясь запечатлеть этот образ в своей памяти.

Макс так близок к тому, чтобы уснуть на всю ночь, что Миллер даже не берет книгу, чтобы почитать. Она просто прижимает его к груди, откидываясь на спинку кресла. Ее лицо искажено болью, Миллер знает, что это – в последний раз, когда она укачивает его. Ее брови нахмурены, подбородок слегка подрагивает.

– Миллер, – шепчу я, но она отталкивает меня, словно хочет почувствовать печаль, погрузиться в нее и позволить ей ее поглотить.

Макс медленно поднимает голову, чтобы посмотреть на нее, и она находит в себе силы ему улыбнуться. Его мизинец тянется прямо к ее кольцу в носовой перегородке, осторожно дотрагиваясь до него.

– Я люблю тебя, Макс. – Ее голос едва слышен.

– М-м-м, – мурлычет он ее имя, касаясь ее лица так нежно, как только может.

– У тебя почти получилось. Однажды я услышу, как ты произносишь мое имя. Ты должен будешь убедиться, что твой папа запишет это для меня,