Неукротимая Анжелика - Анн Голон

Массы алжирцев стеклись поглазеть на людей Севера, белых как снег, с волосами лунного цвета. Обнаженные женщины, сгрудившиеся на пристани, с их невообразимыми волосами, развевающимися на фоне голубого моря, казались сиренами в изгнании. Но старая Фатима качала головой:

— Они курносые, — говорила она, — без бровей и ресниц, и глаза у них гноятся, где им выдержать африканское солнце.

Опытная старуха уверяла, что эти бедняжки, которых тяготы пути превратили в живые скелеты, как только спадет прилив любопытства, будут стоить не более трех пиастров каждая. Ведь трудно представить себе, чтобы кто-нибудь из добрых и хоть чуточку суеверных мусульман согласился возлечь на ложе рядом с такой мороженой и отупевшей глистой. Людям ислама потребны женщины в теле, с горячей кровью, волчьим темпераментом, ненасытные в любви и работе, — такие, какой в прежние времена была сама Фатима. Аллах свидетель: муж должен был хорошенько потрудиться, чтобы оставить ее довольной. Уж она отбивала у него охоту искать других наложниц! Знает она их, этих мужланов-мусульман. Они без ума от белокурых и белокожих, но не белесых, избави Аллах! Вот Анжелика вполне соответствует их вкусам. Оттого ей и потребовался особый уход, и недаром из-за нее чуть не разгорелась война между турецким Диваном и алжирской «Таиффой». Но прибытие отважных мореплавателей отвлекло всеобщее внимание. Старая Фатима не могла понять, для кого из сильных мира сего приберегает такую красавицу Меццо-Морте.

— Меня не продадут, я же должна платить выкуп, — встревожилась Анжелика.

— Одно другому не помешает, — глубокомысленно обронила старая вероотступница.

На следующий день Алжир готовился к большому празднеству. Могла ли «почетная пленница» присутствовать на нем? Анжелика сгорала от нетерпения, поскольку больше не виделась с Меццо-Морте, а ей хотелось бы узнать что-либо путное о своей будущей судьбе. Корабль-дворец стал для нее более крепкой тюрьмой, чем сухопутные темницы. Адмирал Алжира хвастал, что это судно особой постройки: по плотности вооружения и мощности артиллерии — венецианский галиот, восемь пар весел — от античной галеры, да еще от алжирской шебеки — широкие обводы корпуса, неглубоко сидящего в воде, несмотря на две тяжелые мачты.

Таким образом, плавучий дворец был одновременно и превосходным боевым судном, ходившим в паре с небольшой учебной фелукой. Оба корабля днем и ночью несли на борту команду злобных юнцов-янычаров в желтых тюрбанах. Они находились в состоянии постоянной боевой готовности и могли за несколько минут достичь любого места в городе — достоинство немалое, если учесть тридцать тысяч рабов-христиан, всегда готовых к бунту, или возможную вылазку «Таиффы», заговор алжирских раисов (в случае, если верховный адмирал почему-либо перестал бы им нравиться). Нельзя было сбрасывать со счетов и турок — янычаров оккупационного гарнизона, которые с удовольствием прирезали бы дея, пашу или верховного адмирала раисов, чтобы добиться повышения платы или доли в разделе пленных.

Меццо-Морте правил на вулкане и знал это. Впрочем, именно потому он еще и сохранял власть, что умел многое предвидеть. Защищающая порт внутренняя гавань, сооруженная знаменитым Барбароссой в XVI веке, адмиральскими заботами была заминирована, и в случае военной тревоги часовые по его приказу должны были взорвать ее. Тогда Меццо-Морте на своих кораблях, груженных золотом, отправился бы на поиски иного пристанища. Даже выбравшись с корабля на берег, Анжелике пришлось бы еще преодолеть полные солдат укрепления полуострова, где располагался Морской квартал. Гористый полуостров сам по себе был почти что крепостью, а в то утро там к тому же кипела бурная жизнь.

Цепочка рабов под присмотром надзирателей тащила балки, мачты и доски, устанавливая что-то вроде высокого помоста, видимо, для того, чтобы горожане с укреплений могли следить за морскими состязаниями в бухте.

На борту ее тюрьмы готовились к празднеству. Все юнцы облачились в парадные одежды: тюрбаны светло-желтого шелка и шаровары того же цвета, зеленые накидки, красные бабуши; нацепили сабли или кинжалы вместо обыкновенных ножей. Те, кто постарше, вооружились мушкетами с прикладами, инкрустированными золотом и серебром.

Несколько молодых янычаров обменивались шутливыми репликами, поглядывая на два маленьких понтона, стоящие на якоре в середине бухты. К верхушкам их мачт была привязана длинная жердь, и все сооружение походило на ворота или скелет плавучей триумфальной арки. Под ней могли проплыть в ряд три барки, но не прошла бы ни одна фелука. Анжелика терялась в догадках: кого это собирались принимать со столь скромными почестями.

Взгляды, которые бросали на нее юнцы экипажа, отнюдь не вселяли уверенности. С облегчением заметила она свою старуху, живо карабкающуюся по трапу. Глаза мусульманки весело поблескивали под черной накидкой. Предположения Анжелики подтвердились: «почетную пленницу» тоже пригласили на это зрелище, как, впрочем, и всех остальных невольников, даже тех, кого до сего дня держали в страшных подземных тюрьмах и кто годами не видел дневного света.

Два раба несли вслед за старухой большой тюк. В нем Анжелика обнаружила собственные платья, купленные на Мальте, и множество иных, добытых морским разбоем.

Чуть позже она уже сидела на хорошем месте на одном из сооруженных утром помостов, укрытом коврами, рядом с гигантом-негром, одетым по-королевски, истинным кудесником по части украшения своей персоны. Длинная тога из верблюжьей шерсти, затканная и вышитая по белому фону геометрическим орнаментом глубоких тонов с преобладанием красного, зеленого и черного, античными складками ниспадала с его широких плеч. Диковинное это одеяние, чудо строгости и вкуса, приоткрывалось спереди, позволяя увидеть красный кафтан, до горла застегнутый на множество мелких пуговок и украшенный золотым шитьем. Цвет его делал еще темнее голубоватую черноту лица, подчеркнутую шелковым белым тюрбаном, складки которого опускались до подбородка, а вверху в них была вплетена лента золотой парчи, охватывающая лоб наподобие диадемы. Перехватив зачарованный этим великолепием взгляд Анжелики, чернокожий встал и отвесил глубокий поклон. У него был орлиный семитский нос, легкая впалость щек оттеняла благородно очерченные скулы.

— Вам нравится мой плащ, не так ли? — спросил он.

Она вздрогнула, услышав его неуверенную французскую речь, но приятный, чуть высоковатый голос незнакомца успокоил молодую женщину.

— Да, — сказала она. — Он походит на стяг эпохи Крестовых походов.

Строгое лицо высокого негра сморщилось, и по узким губам пробежала улыбка. Он снова уселся на подушки, скрестив ноги по-турецки, и продолжал любезным тоном:

— Надеюсь, благородная дама извинит меня: уже много лет мне не случалось говорить по-французски. После безвременной смерти моего наставника, высокоученого и знаменитого иезуита, с коим Аллах скрестил мои пути ради просвещения моего ума… Мы предпочитаем французских христиан фанатикам-испанцам. Их ум ближе улыбчивой мудрости Аллаха… Вы упомянули о стяге крестоносцев, говоря о моей скромной джеллабе? Ее соткала на Верхнем Ниле, в Судане, почтенная моя матушка. Первую нить на основу она натянула через восемь дней после моего рождения, принявшись за плащ, который мне надлежало надеть к совершеннолетию. А эти рисунки известны суданским женщинам с отдаленных времен. Видно, ваши крестоносцы скопировали их для своих знамен, восхитившись их совершенством.