Спальня королевы - Жюльетта Бенцони

— Ложная клятва? И на святой книге? О, монсеньор! Сразу видно, что вы ее совсем не знаете!

— Я знаю ее вполне достаточно! И это все, что вы можете сказать мне в защиту вашего… гм… крестного? Что это достойный человек? Вы и представить себе не можете, какие пороки скрываются иногда под благообразной внешностью…

— Я сказала не только это. Если ваше высокопреосвященство соблаговолит вспомнить, я только что упомянула о том, что господин де Рагнель искал убийцу с красной восковой печатью в течение многих месяцев. Мне следовало сказать, что он искал его многие годы…

— Годы? Насколько нам известно, этот мерзавец совершает свои злодеяния только с прошлой весны…

— Однажды, одиннадцать лет назад, он уже проявил себя в окрестностях Ане…

— А это как раз владение Вандомов, чьим слугой и был Рагнель. Никак не возьму в толк, почему это обстоятельство должно снять с него вину за нынешние злодеяния? Мне кажется, что эти факты как раз усугубляют его вину.

— Жертвой убийцы с красной восковой печатью стала моя мать. Господин де Рагнель любил ее. Она и ее дети были убиты шайкой людей в масках, пытавшихся отыскать письма большой важности для одного высокопоставленного лица. Их главарем был этот самый человек! И господин де Рагнель поклялся расправиться с ним. Только случай и господин Ренодо помогли ему узнать, что такие же убийства совершаются и в Париже…

— Ваша мать и ее дети были убиты, а как же вы?

— Простите меня. Я единственная осталась в живых благодаря моей кормилице, прикрывшей меня своим телом, и Франсуа Вандомскому, нашедшему меня, когда я блуждала по лесу. Мне тогда было четыре года, а ему десять!

Кардинал решительно поднялся со своего кресла, прошел мимо столика для причастия и взял Сильви за руку:

— Идемте! Это святое место не предназначено для того, чтобы здесь говорили о таких ужасах!

— Разве здесь не выслушивают исповеди? Я говорю правду и поэтому не боюсь божьей кары!

— Возможно, но я бы предпочел продолжить наш разговор в другом месте. Мы пойдем в мой кабинет…

Сильви не стала упорствовать. Большая комната, предназначенная для работы, будет более комфортной для этого постаревшего раньше времени человека, чья бледность и осунувшиеся черты, заметные сквозь легкий грим, пытавшийся скрыть эти изменения, так поразили ее во время балета.

Войдя в свой кабинет вместе с Сильви, покорно следовавшей за ним, кардинал снял со своего кресла у стола любимую кошку. Та, проснувшись, запротестовала. Ришелье занял ее место, устроив любимицу у себя на коленях. Ласковое поглаживание быстро ее успокоило.

— В вашей истории, мадемуазель де Лиль, есть что-то странное. Я всегда считал, что вы родились на юге Вандомского княжества, где расположены ваши владения. А вы мне говорите о замке в окрестностях Ане…

— Именно так. Я ношу с тех пор другое имя. Его мне дали, чтобы защитить меня…

— Вы пытаетесь сказать мне, что королева взяла вас на службу, не подозревая, кто вы на самом деле?

— Мне неизвестно, что говорила королеве герцогиня Вандомская. Если ее величеству что-то и известно, она никогда об этом не упоминала. Но я и сама все узнала совсем недавно. Мое настоящее имя Сильви де Валэн. Моей матерью была уроженка Флоренции по имени Кьяра Альбицци, двоюродная сестра королевы Марии Медичи. Та взяла ее к себе на службу, а потом выдала замуж за барона Жана де Валэна, моего отца. Его уже не было в живых, когда на нее обрушилась эта беда. Моя мать жила одна в замке Ла-Феррьер с моим братом, сестрой и со мной. Там были также наши слуги и моя кормилица. Убили всех, но перед смертью моя мать претерпела ужасные мучения. Ее убийца сначала изнасиловал ее, потом перерезал ей горло и оставил на лбу красную восковую печать с греческой буквой омега…

И вдруг, прежде чем кардинал успел вставить хотя бы слово, ее охватил приступ гнева, и Сильви взорвалась:

— И не надо мне говорить, что этим мерзавцем был Персеваль де Рагнель! Он обожал мою мать, а весь этот день провел рядом с герцогиней Вандомской! В Ане никто не забыл этот ужасный день, и все могут подтвердить, что он отправился в Ла-Феррьер, только получив приказание герцогини! А она вышла узнать, что происходит в замке, когда ее младший сын Франсуа принес меня в Ане, босую, в одной запятнанной кровью рубашонке. То, что Персеваль де Рагнель увидел в Ла-Феррьер, перевернуло ему душу. Он не находил себе места от горя и поклялся найти палача моей матери и заставить его заплатить за совершенное злодеяние…

— И он нашел его?

— Вы отлично знаете, что нет. Это убийца нашел его и теперь пытается переложить на него вину за совершенные преступления! И сейчас все делают вид, что настоящий убийца найден! Ваше высокопреосвященство, разве может слуга божий осуждать, не зная фактов? О, это недостойно, недостойно!

Ярость Сильви утихла так же внезапно, как и прорвалась. Ее нервы сдали, и она рухнула на ковер, содрогаясь от рыданий. Ришелье встал, подошел к ней, но благоразумно выждал, пока приступ горя ослабеет. Только когда всхлипывания стали более редкими, он наклонился к девушке и взял ее за руку:

— Вставайте, дитя мое, вставайте! Пора уже успокоиться! Мы должны еще о многом поговорить…

Она повиновалась его руке, которая тянула ее кверху, и позволила подвести себя к креслу. Сильви опустилась в него. Силы оставили ее. Кардинал изумленно рассматривал нагромождение коричневого бархата, в котором почти совсем утонула хрупкая фигурка. Всего пятнадцать лет, а за плечами такая кошмарная история! Даже такое, заключенное в броню сердце, как у него, не может остаться равнодушным…

Повинуясь возникшему чувству жалости, Ришелье подошел к столику, как много раз это делала певшая для него Сильви, и налил в бокал немного мальвазии:

— Прошу вас, выпейте, дитя мое! Вы почувствуете себя лучше. Вам надо взять себя в руки.

Она подняла на кардинала полные слез глаза, и, беря предложенный бокал, вдруг густо покраснела. Ей некстати вспомнился маленький пузырек с ядом, переданный ей герцогом Сезаром. Сильви так и не избавилась от него, полагая, что однажды он пригодится ей самой, открыв перед ней дверь смерти, когда ее страдания станут совсем невыносимыми. Этим вечером ей и в голову не пришло взять его с собой. Да и зачем, впрочем? Ей необходимо остаться в живых, чтобы помочь Персевалю. Смерть кардинала лишь приблизит конец шевалье. Тогда уж его уничтожат без малейших колебаний!

Отгоняя прочь эти неприятные мысли, Сильви отпила глоток вина и действительно почувствовала себя лучше.

— Как вы добры, монсеньор! Я прошу ваше высокопреосвященство извинить мой приступ гнева. Это все из-за огромной нежности, которую я питаю к моему крестному!

— Именно так я это и воспринял. Сидите, и давайте поговорим… Прежде всего скажите мне, как называется замок вашего детства?

— Ла-Феррьер, монсеньор! Он принадлежит теперь барону, носящему такое же имя. Этот человек совсем недавно хотел жениться на мне. Судя по всему, барон полагает, что де Валэны на этой земле незваные пришельцы. И ему удалось добиться, чтобы его величество король отдал это владение ему.