Король нищих - Жюльетта Бенцони

— Довольно, господа! Пора ехать.

Он пошел на берег, и неистовство толпы достигло апогея. Франсуа был голый, и, поскольку он шел под лучами утреннего солнца, бесстыдный и смеющийся, словно божество, выходящее из вод морских, Сильви, у которой перехватило дыхание, подумала, что она не видела в жизни ничего прекраснее этого стройного тела. Мужчины выражали свой восторг в смачных выражениях и грубых шутках, женщины падали к его ногам, которые они гладили, благословляя мать Франсуа, родившую такого красавца сына. Одна из них, красивая девушка, более смелая, чем другие, обняла Франсуа за шею и припала к его губам долгим поцелуем; смелости ей придавали сильные руки Франсуа, которыми он обхватил ее за ягодицы, тесно прижимая к себе.

Этого Сильви вынести не могла.

— Грегуар! — крикнула она, снова садясь в карету. — Немедленно едем отсюда!

Слова ее имели невероятное последствие. Все было так, словно она совершила святотатство. Пробудившись от экстаза, все эти люди набросились на нее с криками ненависти; кучер Грегуар поднял кнут, приготовившись к любым неожиданностям.

— Что она тут делает? Не пускать ее! Это шпионка Мазарини! Ну да, она мазаринка… Бросьте ее в Сену!

И раздался возглас, который в ближайшие месяцы будет звучать так часто:

— Смерть мазаринке!

Но Бофор это услышал. Оттолкнув девку, повисшую на нем, и поняв, что происходит, он бросился вперед и увидел Сильви, которую, несмотря на усилия Грегуара и двух лакеев, уже пытались вытащить из кареты. Франсуа, выхватив из рук Гансевиля полотенце, обвязал его вокруг бедер и побежал к карете, прокладывая себе путь плечами и кулаками; он вырвал Сильви из рук разъяренных людей, втолкнул в карету и, вспрыгнув на сиденье, закричал:

— Все назад! Она наш друг. Кто ее тронет, будет иметь дело со мной!

— Э, да мы не знали! — проворчал один из заводил. — Зато мы знаем, что у Мазарини везде шпионы.

— В это трудно поверить, если весь народ восстал против него! Эту даму зовут герцогиня де Фон-сом. Постарайтесь запомнить это имя. А теперь откроите эти чертовы ворота Сен-Бернар и пропустите Нас!

Встав на сиденье подобно древнеримскому вонице, Франсуа щелкнул кнутом, выхваченным у «служивого от страха Грегуара, и бросил лошадей с места в карьер. Люди едва успели распахнуть тяжелые ворота, из которых Франсуа выехал с диким криком. Вслед за каретой устремился Гансевиль: он вез одежду своего господина и держал под уздцы его коня. Монахи аббатства Сен-Виктор, мимо которых вихрем пронесся Франсуа, так и не смогли понять, кто был этот почти голый человек, на дьявольской скорости гнавший карету, — архангел Михаил собственной персоной или сам дьявол.

Через несколько минут Грегуар, пришедший в себя, осмелел до такой степени, что попросил нежданного спасителя ехать медленнее, воспользовавшись тем предлогом, будто «госпожу герцогиню трясет, как сливы в корзинке».

— Она и не такое видела! — расхохотался в ответ Франсуа.

— Может быть, но я посмею предложить монсеньору соблаговолить остановиться, хотя бы для того, чтобы он мог одеться. Боюсь, это произведет странное впечатление на соседей!

— Если хочешь, чтоб я оделся, одолжи мне свой наряд, милейший!

— По-моему, в этом нет нужды. За нами скачет конюший вашей светлости.

Карета остановилась. Франсуа спрыгнул на землю, подошел к Гансевилю и взял у него свою одежду; потом он вернулся к Сильви, которая ему улыбалась.

— Теперь, когда я выгляжу пристойно, — сказал он, целуя ей руку, — не разрешите ли вы мне проводить вас в Конфлан? По-моему, я вполне заслужил это.

— Садитесь! Вы этого больше чем заслужили, ведь я снова обязана вам жизнью.

Лошади понесли карету вперед уже не столь бешеным аллюром; какое-то время Сильви и Франсуа молчали, наслаждаясь чудом этих мгновений близости. Наконец Франсуа тихо спросил:

— Вы помните нашу первую поездку вдвоем, когда мы покинули Ане, чтобы искать убежища в замке Вандом?

— Разве такое можно забыть? Это одно из самых дорогих мне воспоминаний…

— И мне тоже. Я держал в своей руке вашу ручку, а потом вы заснули, прижавшись ко мне…

Говоря это, он завладел рукой Сильви. Еще потрясенная тем, что ей пришлось пережить, но вся во власти счастья близости с Франсуа, Сильви не отняла руку, хотя и возразила:

— Но я совсем не хочу спать.

— Тем хуже!

Он поднес к губам ее изящное запястье, нежно поцеловал и шепотом спросил:

— Почему ты ушла в ту ночь? Когда я, сгорая от любви, вернулся к тебе, сад был пуст, а моя хорошенькая птичка упорхнула. Тогда я вошел в дом через ворота, чтобы узнать, где ты, и поговорить с тобой, но слуги сказали, что ты уехала… Где ты была?

— В доме Мари Шомбер.

— Ты так сильно меня испугалась?

— О нет, любовь моя, я боюсь не вас, а себя. Если бы я осталась в саду, я, конечно, познала бы огромное счастье… Но за ним последовало бы страшное раскаяние…

Франсуа хотел обнять ее, но Сильви отстранилась.

— Повтори, что ты сказала! — вздохнул Франсуа. — Назови меня снова своей любовью.

— В мечтах я всегда обращалась к вам так, но у меня больше нет права мечтать. Подумайте, за кем я замужем!

— К черту вашего мужа, мадам! Почему вы всегда ставите его между нами? Мы любим друг друга… любим страстно! По крайней мере я! Разве это не единственное, с чем надо считаться?

— Нет. Вы столь щепетильны в вопросах своей чести, что могли бы чуть больше позаботиться и о моей. — Вы и дальше будете разыгрывать недотрогу? Я говорю вам о любви, а любовь должна быть превыше всего. Я буду счастлив лишь тогда, Сильви, когда вы станете моей… Я уверен, что и вы будете счастливы. Я могу дать вам так много!

— Как вы самонадеянны! Увы, вы опоздали, друг мой. Но не потому, что я люблю вас меньше, чем прежде, — Бог свидетель, что всю жизнь страстной любовью я буду любить только вас, — а потому, что вы не

пришли раньше просить меня о любви! Потому, что вы не полюбили меня раньше… Теперь же между вами и мной стоит честный, добрый и любящий человек, чью душу я не хочу ранить ни за что на свете…

— Он счастливый смертный! — с горечью воскликнул Бофор. — Поистине есть люди, которым везет! Вашему мужу хватило всего одного усилия, чтобы получить все: он обладает приятной внешностью, богатством, титулом и единственной женщиной, которую я люблю! Это несправедливо!

— Нет, несправедливы вы. Вы говорите, что завидуете ему? Вы принц — даже принц крови! — уродом вас не назовешь, вы достаточно богаты, чтобы посещать притоны, — не возражайте, я знаю это! — наконец, вы обладали всеми женщинами, которых желали.

— Кроме единственной, которая дорога мне больше других!