Тайна опозоренной жены - Кария Гросс

Увидев все это, брат Бенедиктус округлил глаза и выдал такое непечатное ругательство, что у меня появилось стойкое желание закрыть уши всем детям в округе.

— Не выбрасывайте их! — тут же спохватился Бесподобный Аскель.

Слуги остановились с ворохом лепестков в руках.

— Я их заберу! В храме всегда нужны лепестки! — произнес Аскель.

Адриан отряхнул меня, а я смотрела на все это, словно на сон. И действительно! Где, как не во сне увидишь столько розовых лепестков! Да еще и таких свежих! Казалось, каждый из них светится какой-то розоватой магией. Сумка легла на алтарь, а Аскель стал командовать слугами, чтобы они складывали лепестки в одеяла и простыни.

— Вот будете плохо любить, — заметила брат Бенедиктус. — Будете меня на плече носить! А я как назло поправлюсь!

— Адриан, — прошептала я, осторожно дернув за рукав Адриана. — Ты слышишь, что кот сказал?

— Мяу? — удивился Адриан.

— Да, да, — с издевочкой заметил Брат Бенедиктус. — Разговаривать с котом может только либо кошатница, либо пьяная, либо сумасшедшая! Поскольку ты не пахнешь кошачьей мочой, на твоем платье нет следов шерсти, и запаха перегара нет, то…

Он хихикнул.

— Да ладно тебе… Просто богиня так решила! Она решила, что ты должна меня понимать! — усмехнулся брат Бенедиктус, напушив хвост. — А то тут недавно было! Лет пятьдесят тому назад! Я ей говорю, а она меня не понимает! Пришлось писать! А писать я не люблю! Вот! Знаешь, как неудобно! Особенно в сумке!

Я снова посмотрела наверх.

Лепестков стало в разы меньше. Зато посреди зала появились тюки из одеял.

— Слушай, ты чего стоишь, руки не заняты мужем? Чеши меня давай! Пожертвуй почесушки на благо храма богини любви! — заметил брат Бенедиктус, выгибая спину. — Вот, вот, вот здесь! Да! Попала! А-а-а-а!

Я чесала густую шерсть, понимая, что другого случая почесать говорящего кота у меня может и не быть.

— Тренируйся на мне! Мужчины, они же как котики! Главное почесать в нужном месте и все! Он твой! — усмехнулся брат Бенедиктус. — Да, да, вот тут! А то те, кто плохо чесали меня, те потом меня всю жизнь носят! Вот Аскель меня плохо чесал, теперь меня носит!

— В смысле? — шепотом спросила я.

— Да шучу я! На самом деле, Аскель не ценил то, что у него было, — заметил брат Бенедиктус. — И вот теперь отрабатывает! Учится любви! Любовь, как показывает практика, у вас, людей, должна быть обязательно выстрадана! Иначе вы ее не цените!

— Он страдает из-за любви? — спросила я, вспоминая его портрет в комнате своей троюродной тетушки.

— Богиня обещала ему настоящую любовь в обмен на верную службу. Ну что ж! Ждем! — выдохнул брат Бенедиктус. — Драконы, конечно, удобней! Как богиня раньше до этого не додумалась! Раньше я на людях жил. Тряска, кареты, телеги… Теперь только драконы! Я сразу сказал богине, что теперь только драконы. Котики быстро привыкают к хорошему, знаешь ли… Мы — очень балованные…

Лепестки были собраны, а Аскель вытащил их на улицу. Через мгновенье все припали к окну, глядя, как дракон куда-то уносит их. В его зубах была зажата сумка с самым балованным котом на свете.

Я улыбнулась, слушая поздравления.

Кое-где остались лепестки, но даже они мерцали в полумраке. Оркестр грянул музыку и все отошли, позволяя мне и Адриану пройти в центр зала. Его рука легла мне на талию, а я положила руку ему на плечо.

Свет в зале померк. Только отблески лепестков и теплый свет свечей наполнял его, превращая гостей в безликую массу силуэтов.

— Я благодарен судьбе за то, что однажды встретил тебя, — послышался тихи шепот Адриана.

— Я тоже, — шепнула я, положив голову ему на грудь.

— Я благодарен судьбе за то, что Ландар ворвался во время помолвки, — послышался тихий шепот, а мои пальцы нежно погладили. — Ведь если бы он тогда не сорвал помолвку, мы бы не встретились. Я обещаю беречь тебя и … нашего сына…

В этот момент у меня слезы навернулись на глаза. Лицо Адриана расплылось, а я уткнулась ему в грудь.

— С этого момента Кристиан — мой сын. Мой мальчик, — заметил Адриан.

— Я очень переживаю, — прошептала я. — Что он вырастет таким, как Ландар… Пожалуй, это меня больше всего пугает…

— Он не вырастет таким. Я знал семью Ландара, поэтому сделаю все, чтобы он вырос достойным.

— Спасибо, — прошептала я, украдкой поднося его руку к губам и целуя. — Я боялась, что ты его не примешь… Боялась, что он для тебя просто как… как… ну… довесок… Я столько всего себе надумала, что произносить страшно… Ну что ж… Одной тревогой стало меньше!

— Что мне нужно сделать, чтобы избавить тебя от всех тревог? — послышался шепот, а я почувствовала прикосновение его губ к своему лбу.

— Я надеюсь, что все скоро успокоится, — выдохнула я. — И верю, что все будет хорошо…

Под поздравления и овации, мы удалились в покои.

Плавное движение руки привлекло меня к себе. Я почувствовала, как губы Адриана раздвигают мои поцелуем. В комнате царил полумрак… А я чувствовала, как тело тянется навстречу Адриану… Мы целовались, а я чувствовала, как все мысли словно покрылись туманом.

В его объятиях я забыла обо всем на свете, чувствуя, как каждое движение приближает меня к острому пику наслаждения. Он целовал мою шею под волосами так нежно, что мне становилось страшно от того насколько сильно мое желание обладать им. — Я пытаюсь сдерживать себя, — прошептал Адриан. — Я просто боюсь сжечь тебя страстью… Мне хочется наконец-то почувствовать, что ты принадлежишь мне. Почувствовать это каждой клеточкой своего тела. И это может показаться тебе грубым…

— А ты не бойся, — прошептала я, осторожно стаскивая с него сорочку и опуская ее на пол. От его слов внутри что-то сладко задрожало.

В эту секунду я ее почувствовала. Жадную, нетерпеливую, пламенную страсть, которая заставила меня закрыть глаза и простонать его имя.

И вот сладкий туман рассеялся — и мы оказались в кровати вместе с ним! Это было так прекрасно: лежать рядом на его огромной постели под балдахином из черного шелка; чувствовать тепло тела любимого человека сквозь тонкую ткань ночной рубашки цвета слоновой кости со вставками белого кружева. Зато теперь я знала, что такое счастье. Счастье — это просто прикосновение двух теплых ладоней сквозь тонкую ткань ночной сорочки.

Уснули мы под утро, слыша, как разъезжаются последние гости. Стук карет не умолкал до полудня.

— Вам письмо, — послышался стук в дверь. — Вам обоим… От … господина Краусса…