Возьми меня с собой - Нина Дж. Джонс

Скут быстро моргает, чтобы его сконцентрированный гнев поскорее рассеялся.

— У тебя может быть своя жизнь, я просто хочу вернуть свою, — уже спокойнее говорит Скутер, отступая назад.

Он ждет моего согласия, и мое лицо обдает теплое дыхание с запахом виски.

— Скажи мне, что позаботишься об этом, — приказывает он. — Что я никогда больше не услышу ни о тебе, ни о ней.

На ум приходит моя мантра. Нет ничего важнее моей свободы. Я не из тех, кто хочет увидеть свое имя во всех газетах из-за того, что сделал. Это мой секрет. Что ж, теперь это и секрет Скутера. Но я лучше умру, чем сяду в тюрьму. И мир, который никогда меня не принимал, будет мотивировать все это тем, что я сделал. Прямо как Скут сейчас. Для него это круто.

Он может убеждать себя, что я всегда был ненормальным, и что я ему никогда не нравился, потому что в глубине души был таким. Я всегда был психопатом. Это было предопределено.

— Хорошо, — сквозь стиснутые зубы шепчу я.

— Тебе необходимо уехать в течение трех дней. Можешь продать загородный дом. Найми агента. Но ноги твоей больше не будет в этой части Калифорнии.

Скут направляется к двери. Я не могу отпустить его просто так. Я понимаю, что теперь никакие мои слова не заставят его передумать. Он загнан в угол. И не хочет меня выдавать.

— Просто помни, Скут. Ты, блядь, не герой. Ты делаешь это не ради нее или меня, и даже не ради Кэти и детей. У отца был комплекс героя, но, по крайней мере, он верил в свою чушь. Ты делаешь это, чтобы жить той счастливой жизнью, которая у тебя всегда была. Ты играешь в полицейского, чтобы притворяться человеком из народа. Но когда наступает настоящее испытание, когда ты должен по-настоящему стать одним из них и отбросить все то, что делает тебя таким чертовски привилегированным, ты доказываешь, что все это притворство. Просто помни, на твоих руках будет кровь. Я никогда никого не убивал, и в первый раз убью человека только потому, что этого захотел ты.

Скут останавливается, распахивает сетчатую дверь и, поколебавшись, снова поворачивается ко мне.

— Послушай себя, — усмехается он. — Речь у тебя четкая, как свист. Тебе было так трудно говорить потому, что ты все это скрывал, да? Наверное, очень тяжко было так долго хранить это в тайне. Тобой занимается оперативная группа. Мы знаем, как давно ты вламываешься в дома и шпионишь за людьми. Прошло много времени.

Скут прищуривается, и на его лице появляется озорная ухмылка.

— Но когда ты был собой…

— Может быть.

От моего краткого ответа он краснеет, улыбка превращается в оскал.

— Лучше бы ты никогда не рождался. Ты был гребаной ошибкой, — кипит он.

— Знаю.

И вот я один и наконец-то свободен. По-настоящему свободен. И через несколько дней я стану человеком, которому ничто не сможет помешать. Не только ночью.

Никто, кроме меня, моего брата, его жены и детей не навещал мою мать в больнице, когда она лежала при смерти. Ее родители давно умерли, брат приезжал один раз, но был занят работой в Сенате. Двоюродные братья присылали цветы и открытки. Младшие члены семьи даже не были с ней знакомы. Она была отдаленным образом, тетей, о которой они, вероятно, слышали, но никогда с ней не встречались. Так было всегда. У нее было имя, и Хантеры всегда заботились о своих, но с этим позором связываться не хотели. Мама напоминала им, что, несмотря на богатство, накопленное во времена Золотой лихорадки, влиятельные посты в местных и национальных органах власти, дома, яхты и ученые степени в Стэнфорде, от всего они все же не застрахованы.

Это произошло внезапно и медленно. У нее была рана, которую она от меня скрывала. Ей не хотелось ехать в больницу, так как ее паранойя достигла нового пика. Только когда я заметил, что лицо матери стало серым и липким от пота, а по комнате распространился гнилостный запах, мне, наконец, удалось из нее это вытащить. Несколько недель назад, будучи в хорошем расположении духа, она порезалась в сарае о ржавый кусок металла. Рана загноилась, и из-за инфекции психическое состояние мамы резко ухудшилось. В ту неделю она много времени проводила в постели, но такое случалось очень часто — с возрастом ее болезнь усугублялась, поэтому я ничего не замечал, пока не стало слишком поздно.

— Нам туда нельзя! — слабо взмолилась она, как ребенок, которому страшно идти к стоматологу.

— Мама, хватит! — закричал я. — Никто не причинит тебе вреда в больнице! Хуже быть уже не может.

Рана на ее бедре пахла гноем, в тех местах, где он не выходил наружу, была черной, а область вокруг нее покраснела и опухла.

Я вынес мать из комнаты, не обращая внимания на ее крики. Всю свою жизнь я слушал ее предостережения, жил в тени, чтобы она не тревожилась, и теперь маму убивало именно то, что по ее утверждению, должно было нас защитить.

Пока врачи ее осматривали, я сидел в приемной. Мои отточенные годами инстинкты, благодаря которым я уже десять лет незамеченным проникал в десятки домов и районов, подсказывали мне, что добром это не кончится. Я знал, что в конце концов буду жить без нее. Но не думал, что это произойдет так скоро. У меня сжалось сердце при мысли о мире, в котором я буду по-настоящему одинок. Заключенным без надзирателя. Ребенком без матери. Я все еще был тем мальчиком, который, никому на хер не сдался, кроме нее. Моя мать не была идеальной, но она была единственной, кто по-настоящему обо мне заботился. Никто другой никогда не проявлял ко мне такой безусловной любви.

Наконец, доктор вышел. На его лице застыло серьезное выражение, и я понял, что мои инстинкты снова меня не подвели.

Он рассказал мне о сепсисе, о том, что у моей матери отказывают органы, об антибиотиках, вселяющих в нее спокойную, осторожную надежду. О подготовке к ее кончине. О том, что мне следует позвонить родственникам. Затем он оставил меня там, в полнейшем шоке.