Нью-Йорк - Москва - Любовь - Анна Берсенева

Тут Алиса почувствовала, что слов у нее больше нет. Вместо слов всю ее заполнили слезы, и она наконец разрыдалась.

– Милая моя, хорошая, ты что? – Тим целовал ее то в залитые слезами глаза, то во вздрагивающие губы, и она слышала его то глазами, то губами. – Придумаем мы с тобой что-нибудь, ты что? Ну посмотри на меня. – Он поцеловал ее в оба глаза поочередно, и она наконец разглядела его сквозь слезы. У него были глаза не мальчика, но мужа; что-то такое она читала однажды в какой-то русской книжке. – Не будешь ты мучиться этим. Я не допущу.

– Но как? – Алиса еще раз всхлипнула и потерлась носом о его подбородок. – Как ты сможешь этого не допустить?

– Жизнь подскажет, – улыбнулся он. – Так ведь обычно и бывает, жизнь сама подсказывает. А что там есть, кроме коней, на твоем ранчо?

В его голосе и взгляде светилось любопытство. Алиса вытерла глаза и улыбнулась.

– Понятия не имею, – сказала она. – Я никогда не вела там хозяйство. Бабушка просила, чтобы я не продавала дедово ранчо, да я и сама не хотела. Я сдавала его в аренду. Там много земли. Можно выращивать на ней что-нибудь и продавать урожай, можно держать коров и продавать молоко. На все это дают государственные дотации, иначе не выжить. Тебе придется во всем этом разбираться самому, Тим, я вряд ли смогу тебе помочь. Женщина вообще не может справиться со всем этим одна. Когда я была маленькая, моя мама пыталась, потому что боялась изменить свою жизнь и уехать оттуда, но, конечно, не справилась.

– Странно слышать такое от американки! – засмеялся он. – А как же феминизм?

– Феминизм не годится для Техаса. Я имею в виду, если жить на земле и делать всю работу, которую это требует. Я понимаю, тебе трудно решиться… Если пишешь стихи, то надо кому-то их читать и с кем-то о них спорить, и здесь у тебя, конечно, есть с кем… И, конечно, тебе хочется славы, как любому поэту.

Тим посмотрел на нее, как на несмышленого ребенка.

– Ты думаешь? – усмехнулся он. – То есть в ранней юности, конечно, хочется. Но потом понимаешь, что это очень частное дело, стихи. Может, самое частное, какое только в жизни есть. Если хочется славы, надо идти в шоу-бизнес. А стихи… Они для чего-то другого, но про это нельзя говорить. К чему они приведут, непонятно, но решаться надо на безвестность. Я, конечно, иногда в отчаяние впадал, живой же я человек, с амбициями. – Он улыбнулся. – Тоже думал: зачем будить удлиненных звучаний рой, в этой вечной склоке ловить эолийский чудесный строй? Это не мои стихи, Мандельштама, – объяснил он, заметив недоумение в Алисиных глазах. – Но потом как-то набираешься мужества и живешь. Тогда они и приходят.

– Ты мне их не почитаешь? – тихо спросила Алиса. – Ты так рассердился, что я взяла тетрадь…

– Ну прости ты за это, а? – попросил он. – Почитаю, конечно. Кому же, если не тебе? А коллеги и творческие споры… Нет у меня этого, Алис. Лет десять назад это нужно было, а теперь мне с конями лучше. Вот разведу на твоем ранчо коней, как ты на это посмотришь?

– Я хорошо на это посмотрю.

Алиса улыбнулась. И сразу же на ее лицо словно тень набежала.

– Ну, что подумала? – спросил Тим.

– Подумала… Как я буду жить так далеко от тебя? – Она всхлипнула у него под подбородком. – Это же только отсюда кажется, что у нас там все рядом. А на самом деле Америка огромная, от Нью-Йорка до Техаса – как от Москвы до Сибири лететь.

– Рассуждая логически, через Атлантику лететь еще дольше. А мне, Алис… Ты знаешь, мне так странно кажется… – Лицо у него стало удивленное. Он как будто прислушивался к чему-то внутри себя. – Мне кажется, мы с тобой давно уже когда-то встретились, а потом расстались почему-то, и меня к тебе страшно тянет. Мистика какая-то! Еще и чашки эти… Ты свою у меня забыла, – вспомнил он.

– Ты пил из нее эти два дня и узнавал мои мысли? – подавив в себе слезы, улыбнулась она.

– Мне эти два дня глоток в горло не шел. А ты говоришь, от Нью-Йорка до Техаса добираться далеко! Доберусь, не волнуйся. Ладно, пошли на кухню, пожуем что-нибудь. А то я тебя, между прочим, уже хочу, надо энергию пополнить.

Они прошли на кухню в кромешной темноте. Вечер уже сгустился, и пятно окна, выходящего в неосвещенный двор, светилось только снегом. Они провели в постели весь день, но им казалось, этот день был насыщен и наполнен самыми важными в их жизни событиями. И не только в их жизни… Алисе казалось, что все, происходящее с нею сейчас, почему-то имеет отношение не только к ее жизни, но и к тому, что было задолго до ее рождения. К тому, что тогда цвело и теперь не увядало.

Она не понимала, отчего возникло это чувство, с чем оно связано, но, когда смотрела, как Тим заваривает чай в простом белом заварнике, как наливает его в чашку с проступающими на фарфоровой глади словами, – она знала, что он чувствует это тоже.

Ничего не было в их жизни решено. Будущее представлялось смутным. Но что-то главное сияло внутри у каждого из них так ясно, как будто родилось даже не вместе с ними, а задолго до них.

То, что ведет человека по жизни.