Найди - Фэя Моран

— Приведи себя в порядок, господи, — закатывает глаза Камилла. — Не позорь нашу фамилию, раз осмелилась стать одной из нас.

— А ты думаешь, опозорить её может только мой вид? — У меня от желчи горит горло, я хочу выплеснуть её прямо в лицо сестре Гая.

Камилла округляет глаза, словно никто никогда не смел раскрывать рта перед ней до этой самой минуты. И я почему-то вижу в ней немного себя из прошлого. Папина принцесса. Никто ничего не скажет, никто не осмелится забрать у неё любовь отца.

— Я очень не советую тебе дерзить мне, — произносит она угрожающе. — Я с лёгкос...

— Неужели ты знаешь обо всём, что делает отец с Гаем, и молчишь?

Она смотрит на меня твёрдо, на её красивом аристократическом лице не видно никаких эмоций.

— Честь семьи – дело очень тонкое, — наконец отвечает она, но не успевает добавить ещё что-то, как я, в ужасе от её слов, перебиваю её мысли:

— О какой чести может идти речь?! Отец мучает сына всю его сознательную жизнь! Как вы можете позволять такому происходить в доме?!

— Гай виноват сам. — Хладнокровие, каким Камилла это произносит, заставляет моё сердце содрогнуться, а затем упасть куда-то вниз. — Если бы он делал всё, чего хотел папа, многого можно было бы избежать.

— Убийство человека – это то, чего хотел твой папа от двенадцатилетнего мальчика, — напоминаю я, нарочно выделяя возраст.

Я знаю, что разговаривать с человеком, росшим в центре преступного мира, бесполезно. Она считает происходящее вокруг себя нормой, ведь это понятно. И всё же мне так хочется, чтобы у неё дрогнул хотя бы голос. Чтобы в голову поступило хотя бы одно маленькое сомнение в адекватности действий своей семьи.

Но Камилла остаётся также хладнокровна и бездушна, что и её отец:

— Папа хочет только всего хорошего нашей семье. Ты выступаешь сейчас угрозой. Ты втянула Гая на свою сторону, и тебя за это убить мало. Однако папа милосерден. Он проявил к тебе терпение. Будь благодарна ему за это!

От абсурдности её слов я едва не вскрикиваю во всё горло, закрывая уши и вырывая волосы на голове. Мне хочется истошно вопить, будто бы только так я смогла бы вразумить эту чокнутую девчонку, со стороны больше напоминающую последовательницу какой-то секты. И ведь так и может быть. Я слышала, что секта — это необязательно целая группа незнакомых людей, объеденённая одним убеждением или верой. Сектой может выступать простая семья, где один человек манипулирует всеми остальными, снабжая своими бредовыми идеями.

Кажется, весь род Харкнессов — самая настоящая секта. Ведь это имеет смысл. Вистан часто упоминает Бога в своих жестоких речах, Гай же говорил, что Харкнессы приравнивают себя к Богу.

— Папа зовёт на завтрак, — говорит Камилла, обрывая мои мысли. — Но в таком убогом виде ты к нашему столу не подсядешь... Рита! Приведи её в порядок и сопроводи в столовую.

— Да, мисс, — кивает ей до этого момента безмолвная горничная. Мне даже кажется, она боится заговаривать без разрешения своей хозяйки.

Камилла, оставив после себя шлейф из приятных дорогих духов, уже уходит. Её тёмно-синее платье безупречно сочетается с золотисто-каштановыми волосами и светлой кожей, а высокие каблуки словно обычное для неё дело, будто она с рождения на них ходит.

Без сомнений, Камилла Харкнесс считает себя настоящей принцессой криминального мира своего отца. Вистан — король, Гай — принц, а она — принцесса. Правда, мне интересно, как она смотрела на то, что «король» периодически издевался над «королевой»? Или же она этого не знала? Но как могла не знать, если жила в одном доме с ними?

— Мисс, пожалуйста, не задерживайтесь, — вдруг окликает меня горничная. — Нужно идти, иначе мистер Харкнесс будет зол.

— Пусть мистер Харкнесс идёт нах_й.

Она округляет глаза, глядя на меня так, будто мои слова вызвали самого дьявола.

— Расслабься, — бросаю я ей почти небрежно. — Скоро тебе не придётся перед ним пресмыкаться. Ни перед кем из них.

И затем я позволяю ей вести меня в одну из свободных комнат. Здесь очень светло и чисто, и, кажется, никто не живёт. Я принимаю душ, стараясь не задерживаться, смываю с рук кровь Гая и пыль, успевшую сесть на меня в подвале. Затем горничная вручает мне облегающее чёрное платье и туфли, которые прислал Вистан. Мне хочется порвать платье голыми руками, словно глупо пытаясь таким образом отомстить, но вместо этого послушно надеваю его. Мне жутко от мысли, что моё поведение может вызвать у Вистана больший гнев, который затем обрушится на Гая. Поэтому я постараюсь играть роль невинной овечки.

Горничная ведёт меня в столовую, в которой издевались над Гаем ещё только вчера вечером. От ещё ярких воспоминаний к горлу подкатывает тошнота, и я стараюсь не смотреть на пол, на котором его держали прижатым и обездвиженным.

— Замечательно выглядишь, прелестница-невестка! — встречает меня Вистан с такой дружелюбной улыбкой, что я на секунду забываю о том, кто он на самом деле.

За столом сидит и Джаспер, и при виде меня он слабо кивает, будто приветствуя. Его руки всё в тех же перчатках.

— Где Гай? — В моём голосе отчётливо слышно нарастающее волнение.

— Не беспокойся. — Вистан снова улыбается. — Он в порядке. Лежит, отдыхает, лечится. Я ведь не могу допустить, чтобы с моим сыном что-то случилось.

От злости я хочу разорвать ему глотку. Когда его губы складываются в издевательскую усмешку, я хочу всадить нож ему в сердце.

— Присаживайся. — Он указывает на стул возле себя и хватает вилку.

Я медленными шагами направляюсь к столу и сажусь на указанное место. Джаспер больше на меня не смотрит: он отводит взгляд и заполняет какие-то бумаги перед собой. Его лицо слишком сосредоточено, так что я думаю, вряд ли он в своём стиле продолжит мне ёрничать сейчас.

— Должен признать, я восхищён тобой в какой-то мере, — улыбается Вистан, отрезая себе кусочек омлета перед собой. — Мендес показал себя с отвратительной стороны, когда не смог предотвратить твой побег, поэтому, право, я восхищён.

Я бросаю быстрый взгляд на Джаспера, вспоминая его слова: «Думаешь, ты бы смогла сбежать из места, которое находилось под моим контролем? Это я позволил тебе сбежать». Я до сих пор не знаю,