Согреши со мной - Джей Ти Джессинжер

Броуди рыдает и опускается на колени.

Магда стоит в другом конце комнаты и смотрит на меня. Ее взгляд не отрывается от моего.

«В детстве он был диким», — сказала она. — «Я боялась, что из него вырастет плохой человек».

Она тоже знала. Все знали, кроме меня.

Слезы наворачиваются на глаза и стекают по щекам. Я разворачиваюсь и убегаю.

Я еду слишком быстро, но мне все равно. Я хочу как можно скорее уехать из этого дома. Не могу больше находиться рядом с ним. Мне нужно уехать из города, из округа, может быть, даже из штата.

— Я могла бы переехать во Францию, — шепчу я, не обращая внимания на слезы, стекающие по щекам. Из-за дождя и слез мне плохо видно дорогу через лобовое стекло, но и это меня не волнует. — У меня достаточно денег. Я могла бы сегодня сесть в самолет и больше не возвращаться. Могла бы начать все сначала. Снова.

Я смеюсь. Даже для меня самой мой смех звучит безумно.

Я на взводе. Машина входит в поворот, я бью по рулю и кричу на себя.

— Возьми себя в руки! Ты лев! Ты тигр!

Ты дура, которая влюбилась в человека, разрушившего твою жизнь.

С моих губ срывается всхлип. Я зажимаю рот кулаком, чтобы заглушить его.

Позади на шоссе появляются фары. Они отражаются в зеркале заднего вида и на мгновение ослепляют меня. Я щурюсь и прикрываю глаза рукой. Машина подпрыгивает на неровном участке дороги, и я резко поворачиваю руль, чтобы выровнять ее.

Фары позади меня мигают. Машина подъезжает ближе, и фары мигают снова.

Это «Тесла» Броуди.

Сердце бешено колотится, я жму на газ. Мой «Лексус» с ревом срывается с места. На этом участке шоссе Пасифик-Коуст, где дома огромные и стоят далеко друг от друга, машин немного, но как только я въеду в центральную часть города, будет не протолкнуться. Я должна оторваться от него до этого.

Я больше никогда не хочу видеть этого ублюдка.

И вдруг – откуда ни возьмись – посреди дороги появляется собака. Большая белая собака стоит неподвижно и смотрит на меня испуганными глазами, пока я несусь прямо на нее.

Инстинкт берет верх.

Я резко жму на тормоза. Они блокируются. На мокром асфальте шины теряют сцепление с дорогой. Машину заносит. Я резко выворачиваю руль в противоположную сторону, отчаянно пытаясь выровнять машину, но она не слушается. Я несусь по темному дождливому шоссе, вцепившись в руль, сердце колотится как бешеное, а в горле застрял крик ужаса.

Собака убегает и исчезает из виду.

Сквозь лобовое стекло проступает край шоссе, он приближается. За ним не видно ничего, кроме черноты, бушующего океана и дождя.

Обрыв.

Я пролетаю прямо над ним и оказываюсь в ночи.

Мой крик ужаса вырывается наружу и эхом разносится вокруг, словно финальный реквием, пока я падаю.

Грейс

— Выше, папочка! Выше!

Отец смеется, стоя по одну сторону от металлических качелей на нашей неровной лужайке.

— Ты взлетишь слишком высоко, кроха! Скоро ты коснешься солнца!

Но когда качели опускаются, а потом снова взмывают вверх, он кладет обе руки мне на спину и подталкивает меня, как всегда, когда я его об этом прошу.

Я кричу от восторга, вытянув перед собой босые ноги, мои длинные волосы развеваются. Солнце светит так ярко. Небо такое голубое. Нет ничего, что я любила бы больше, чем ощущение полета и уверенные руки отца на моей спине.

— Ужин готов! — кричит мама из открытого кухонного окна.

Широко улыбаясь, она машет нам рукой, стоя в проеме между желтыми занавесками в цветочек. Папа говорит, что я унаследовала от нее свою красивую улыбку. И рыжие волосы тоже.

— Сейчас будем, милая! — кричит папа в ответ.

Когда качели снова опускаются, я умоляю: — Еще разок, папочка! Еще разок!

Он смеется.

— Ты же слышала маму, кроха.

Но потом он обхватывает меня руками за спину и толкает настолько сильно, что я взлетаю так высоко, что, кажется, вот-вот коснусь солнца.

Холод.

Электронный писк.

Запах антисептика, от которого щиплет в носу.

Боже, как же я ненавижу этот запах.

Не холод и не писк, а именно запах наконец заставляет меня открыть глаза, хотя мне хочется вечно лежать здесь, в этой непроглядной тьме. Я должна выяснить, чем вызван этот кислотный запах, и избавиться от него.

В поле зрения появляется комната. Белые стены, пол, выложенный белой плиткой, и бледно-голубая занавеска, свисающая с потолка на металлическом карнизе с кольцами. На стене напротив меня висит телевизор с плоским экраном. Веки у меня тяжелые, такие тяжелые, что невозможно держать их открытыми больше секунды, поэтому я позволяю им закрыться под действием силы тяжести.

Через некоторое время кто-то произносит: — Мисс Стэнтон? Мисс Стэнтон, вы меня слышите?

Огромным усилием воли я заставляю разлепить веки. Надо мной склоняется пожилая женщина и смотрит на меня добрыми карими глазами. Она крупная, в розовом медицинском халате, ее волосы цвета соли с перцем собраны в неопрятный пучок. На шее висит золотой крест на цепочке, поблескивающий на свету.

У меня странное ощущение дежавю, как будто я уже была здесь, вот здесь, лежала на спине в незнакомой комнате, а надо мной склонилась та же женщина и смотрела на меня с сочувствием.

— Мисс Стэнтон, вы в больнице. Вы попали в аварию. Вы меня слышите?

Авария. Я попала в аварию.

Эта мысль слегка тревожит, но у меня пока нет сил по-настоящему испугаться. Пока достаточно того, что мне не больно. По крайней мере, это хорошая новость. Меня успокаивает отсутствие ощущений в теле.

Теперь, когда я об этом думаю, единственное, что болит, – это голова. Во рту пересохло, и я шепчу: — Воды.

Медсестра кивает, на мгновение исчезает из поля моего зрения, а затем возвращается с маленьким белым стаканчиком с гибкой соломинкой. Она помогает мне пить через соломинку, придерживая меня за шею.

— Я позову врача, — говорит она, когда я заканчиваю пить. — Он будет рад, что вы наконец пришли в себя.

Наконец? — думаю я, снова погружаясь в полусонное состояние.

Я не хочу знать, что она имеет в виду.

Минуту или неделю спустя мужской